Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
И.Э.Акопов . Все так и было: [II]
 
Сарыкамыш

Это небольшой город, находящийся западнее Карса, где располагался гарнизон русских войск. Отсюда начиналась железная дорога на Северо-Восток - на Карс и другие области России. Этот город вошел в историю Первой империалистической войны под названием "Сарыкамышской операции". Я помню сам, как в декабре 1914 года, живя в Каракурте, мы попали в окружение вражеских войск, когда турки вшестеро превосходящими силами подошли к Сарыкамышу и расположили лагерь в окружающих лесах. Положение было прямо критическим, но какой-то русский капитан с небольшой группой войск и духовым оркестром подошел к вражеским войскам. В то время как оркестр играл какие-то марши, он явился к Паше и потребовал сдаться, так как его войска окружены. Все это было так стремительно, так категорично, что Паша поддался, дал приказ войскам сложить оружие. И когда вели их по г. Сарыкамышу, Паша понял, что войск в городе нет, что допустил непоправимую ошибку и в отчаянии запричитал: 'Шейтан капитан, шейтан капитан!". Обо всем этом было написано в газете "Русское слово", которую читал отец, что глубоко впало в мою детскую память. Следует добавить, что русской победе содействовал сильнейший мороз, который был в конце декабря и до окончания этой операции - 4 января 1915 года. Всего из 90 тыс. турецких войск погибло 70 тысяч! Очень много замерзло в Сарыкамышских лесах. Двоюродный брат моей матери Ваган Казарян, который участвовал в этой операции в качестве солдата, рассказывал, что он видел окоченевшие трупы турецких солдат в стоячем положении с винтовкой наперевес!
Итак, мы, утомленные тяжелой дорогой и переживаниями опасности шли в этот город Сарыкамыш с надеждой найти там спасение от преследовавшего нас коварного и жестокого врага, который уже второй paз зa эту войну рвался к Сарыкамышу. В полдень мы добрались до Сарыкамыша, и к великому нашему счастью (и чуду) мои два брата оказались в условленном детском доме, хотя со вчерашнего дня этот город находился в состоянии панического бегства.
Нужно сказать, что мой отец, по своей натуре и по болезни, не обладал организационными способностями, а попадая в сложную обстановку, совсем терялся, делался беспомощным. Ситуация же, с которой встретились мы в Сарыкамыше перед вступлением в город турецких войск, была чрезвычайно трудной и сложной. Все население стремилось на вокзал, на поезда, отправляющиеся на Карс, чтобы не попасть в руки турок, избежать дикую бойню. На станции стояло несколько товарных поездов, но никто не знал, какой из них отправится первым на Карс и даже отправятся ли вообще. Но по логике, конечно, поезда должны были двигаться и вывозить людей.
Несмотря на это, тысячи людей, взрослых и детей, здоровых и больных, штатских и военных со всевозможными узлами, чемоданами, рюкзаками и мешками, толкая, пиная друг друга, умоляя и угрожая, рвались в вагоны этих поездов, чтобы занять места или хотя бы как-то втиснуться туда.
К нашему счастью, к нам подошел знакомый отца, который хорошо был информирован и легко ориентировался в обстановке. Он взялся помочь нашей семье погрузиться в один из вагонов, ожидавших отправления поездов на Карс. Расталкивая других беженцев, он быстро пробирался к цели, а мы следовали за ним по пятам и вскоре с большими трудностями забрались в какой-то товарный вагон, казалось, уже переполненный до отказу. Но наш благодетель, не считаясь с протестами ранее занявших "места", втиснул нас в вагон. К счастью, именно этот поезд пошел первым, и мы покинули Сарыкамыш без всяких средств к существованию, если не считать тысячи рублей "керенками", полученными за отцовский маузер, но с большой надеждой добрались в первый крупный, пока еще российский город Карс.

Карс

Этот многострадальный древний армянский город, захваченный турками в ХVI веке, который несколько раз переходил к русским, затем к туркам, а в 1877 году вновь был освобожден русскими войсками. Над Карсом возвышалась красивая, делающая по тем временам город неприступным крепость. В Карсе мы легко подыскали квартиру, так как большая часть населения поступила очень разумно, своевременно оставив этот город. Но отец оставался "оптимистом" и здесь, категорически заявил, что турки никогда не смогут взять Карскую крепость. Поэтому он устроился на работу, что содействовало в какой-то степени обставлению нашей квартиры, где в первые дни мы спали прямо на полу. Не могу с точностью сказать сколько мы прожили в Карсе, но не более полутора-двух месяцев. Турки вновь пошли в наступление, началась эвакуация городских учреждений и оставшейся части населения. Но отец опять, как это было в Каракурте, и слушать не хотел, что наши войска могут оставить Карс. Опять он дотянул до последнего дня, когда всеобщая паника и нашу семью привела на карсский вокзал... Здесь не с меньшими трудностями мы отыскали товарный эшелон, направлявшийся в город Александрополь (Ленинакан). Вагоны были страшно переполнены, не только в вагонах, но и на их крышах, буферах и тормозных площадках с их ступеньками люди сидели друг на друге, но все же были счастливы, что их турки уже не нагонят! За нашим эшелоном, как узнали позже, шел последний эшелон, отстреливаясь от турок, которые обошли Карсскую крепость и шли на перехват железной дороги с Северо-Востока. "Непобедимая Карсская крепость" пала, турки вошли в Карс. К счастью, нас уже там не было. Но всем ли армянам удалось бежать из Карса прежде, чем вошли туда турки, не знаю, но сомневаюсь в такой удаче.
От Карса до Александрополя, насколько помню, расстояние около 80 км. Последняя железнодорожная станция перед Александрополем называлась "Кзыл-чах-чах". До Александрополя оставалась еще около 15-20 км. Сюда наш эшелон прибыл к вечеру. Всем было предложено выгружаться. Все сошли с вагонов и кучками сидели на своих узлах.
Еще до рассвета вдруг поднялась перестрелка, а за нею и страшная паника: люди бросали свой скромный скарб и по путям бежали в сторону Александрополя. Некоторые не имели надежд уйти далеко, у кого-то были маленькие дети или пожилые люди, если бы действительно турки нагнали наш эшелон. Собралась группа людей, в числе которой был и мой отец, которая разыскала начальника станции и стала выяснять, откуда идет перестрелка. Он категорически заявил, что никаких турок поблизости нет, что это дашнакские башибузуки поднимают панику, чтобы нажиться. 'Делегация' вернулась на свои места, народ успокоился, а вскоре и перестрелка полностью прекратилась, многие отбежавшие в сторону Александрополя вернулись обратно на станцию, в ожидании поезда на Александрополь. Затея дашнакских банд не увенчалась успехом, грабеж беженцев не состоялся.
Утром подали новый эшелон из товарных вагонов, который сразу же был облеплен людьми.
Наша попытка подняться в какой-то вагон провалилась: никто из наших семи человек семьи не смог оказаться в вагоне. Но какие-то люди проявили чуткость к нашей большой семье с детьми, и помогли нам подняться на паровоз. Там оказался большой слой мазута; чтобы сильно не измазаться, мама постелила матрац, на который мы все расселись. Но тут нас постигла новая неприятность: подошли к паровозу военные и стали требовать, чтобы отец слез и пошел с ними воевать с турками. Они разговаривали очень строго и грубо:
- Эй, цилиндр (отец был в шляпе), а ну слезь! Будет тебе прятаться за спины баб!
Но тут же вмешалась мать, начала говорить, что он больной человек, что по болезни совершенно освобожден от военной службы, но ваши 'вояки' не унимались:
- Слезь или пристрелим! - угрожали они.
Тогда вмешались те, которые помогли нам взобраться на паровоз, начали уговаривать их отстать от отца. Тем временем поезд тронулся, и мы освободились от этих типов, которые, мы подозревали, заметили, что отец был среди тех, которые выяснили, что никаких турок нет и тем самым сорвал их 'наживу'.

Александрополь

Как и Карс, этот город является древнейшим армянским городом, который в прошлом назывался 'Гюмри' (а с 1924 года был переименован в Ленинакан) . В 1837 году здесь была заложена русская крепость. В дни, когда мы бежали от турков и добрались до Александрополя, в нем был небольшой военный гарнизон. Нам казалось, что до Александрополя уже туркам не дойти.
Наша семья не имела здесь никаких средств к существованию. Единственная надежда была на то, что отец поступит на работу. Это так и случилось, он устроился в Александропольскую городскую хирургическую больницу провизором. Но положение нашей семьи, как, впрочем, и очень многих семейств, оставалось тяжелым.
В Александрополе жили наши родственники - семьи дядей моей матери Месропа и Степана Газарянов. Как наши семьи, так и мы, дети, дружили между собой, почти все время совместно снимали квартиры, совместно доставали продукты, помогали друг другу, чем могли.
Зарплата наших родителей была чрезвычайно мизерной, а деньги падали в цене ежедневно. Поэтому мы, дети, по 13-15 лет, также поступили на работу в различные "харчевни" в качестве "мальчиков", чтобы как-то поддержать свои семьи, а точнее, прокормить себя, хотя бы частично.
Я поступил на работу в харчевню-подвал типичного александропольского "лоты" Мго. Его заведение находилось на углу улиц Александровской и Бебутовской, в полутора кварталах от нашего дома по Карсской улице, 21. Тут же, в полуквартале, работал Ашик и где-то, также недалеко, Назарик - Газаряны. На работу я выходил в 8 часов утра, а возвращался в 6 часов вечера. Хозяин меня кормил два раза и обязался платись зарплату '150', не помню теперь, рублей, тысяч или, возможно, миллионов в месяц. Обязался платить, но не платил! Много раз я рассказывал о тяжелом материальном положении семьи, но он все откладывал выдачу моей зарплаты. Нужно учесть, что несвоевременная выдача зарплаты означало ее обесценение. Потеряв надежду добиться у Мго выдачи моей зарплаты, я обратился к дяде матери Месропу Газаряну, который пытался уговорить его, но опять бестолку. Мало того, на второй день Мго иронизировал по поводу всеми уважаемого народного учителя! Это очень обидело меня, и я решил во чтобы ни стало отомстить ему за это. И вот однажды такой случай представился: к нему в харчевню заглянули "дорогие" гости - завсегдатаи обжираться вкусными блюдами "Тава" и "Чанах", и, конечно, "заправиться" водкой. Мго дал мне "четверть" (трехлитровая бутыль) и банкноту в "500", опять не помню чего: рублей, тысяч, миллионов. Но я помнил хорошо, что за три месяца мне причиталось '450', следовательно, моя месячная зарплата составляла стоимость одного литра водки! Что делать? Если бы мне было дано под расчет, я бы с ними убежал, но в этой сумме "50" оставались лишними. Я разменял свою банкноту в магазине, где мои хозяева постоянно брали водку, подал четверть и '50', сказав, чтобы налили, а я принесу остальные деньги, и: исчез! Таким образом я получил свою зарплату, которая через три месяца стоила, конечно, меньше, чем за месяц или два до этого, но все же я хоть что-то получил от неграмотного, тупого эксплуататора Мго! Спустя полчаса взбешенный Мго прибегает к нам домой, но предупрежденные мальчишки дружно сказали ему, что я домой не приходил, хотя все они знали, что я дома. Так кончился этот день, но я прятался от Мго еще долго, будучи внутренне вполне удовлетворенным тем, что я вырвал у него заработанные мною деньги. После этого Мго для меня канул в вечность, как тяжелый, неприятный сон.
Я безнадежно забыл, где мы жили в Александрополе в первое время после того, как бежали из Карса от турков и прибыли в этот город. Не помню также, жили ли наши семьи с Газарянами вместе, как это было позже, или жили отдельно. Но помню хорошо, как перед самым вступлением турков в город, все наши семьи оказались в ачордаране, на чем я остановлюсь позже, а сейчас - о вступлении турков в Александрополь.
Считая небезынтересной историю захвата турками Александрополя и пользуясь любезно предоставленными мне Суреном Оганесовичем Газаряном его неопубликованными мемуарами "Из далекого и близкого прошлого", приведу некоторые сведения из них.
Итак... В 1918 году турки ворвались в Закавказье, захватили армянские города Сарыкамыш, Кагизман, Карс, Игдыр, Ардаган, предали их огню и мечу и подошли близко к Александрополю. Дядя Сурена - Мкртыч Газарян занимал тогда должность директора армянской женской прогимназии 'Аргутян' и одновременно вел большую общественную работу в качестве председателя женского комитета Александрополя. Городским головой Александрополя был Левон Саргсян, он знал Газаряна еще с 1890 года и, будучи директором Шушинского епархиального училища, пригласил его преподавателем армянского языка. По предложению Левона Саргсяна Мкртыча Газаряна избирают членом городского самоуправления и поручают ему трудное дело снабжения населения города и беженцев.
К несчастью, падение Александрополя было неминуемым. Его население было также обречено, как и население, Сарыкамыша, Кагизмана, Карса... В критические минуты из Александрополя бежал епархиальный начальник армянского духовенства, резиденция которого - ачордаран - находилась в центре города, вблизи собора святой Богоматери. Это был большой двухэтажный особняк с великолепными залами. В этом здании находилась также канцелярия духовной консистории. Все это духовный пастырь оставил на произвол судьбы и уехал.
Для спасения всего имущества ачордарана и дел консистории Мкртыч Газарян поселил туда семью своего брата и семьи ряда далеких и близких родственников, которые собрались в Александрополе, в том числе нашу семью. Он считал, что бежать из Александрополя не имеет смысла, так как это равно смерти от голода и болезней в чужих краях. Куда вести многочисленных беженцев, которые собрались в Александрополе? Нужно было вступить в переговоры с командующим армянскими войсками Назарбекяном, чтобы он принял необходимые меры против нашествия турок. Мкртыч Газарян предложил немедленно начать эти переговоры. Однако выяснилось, что Назарбекян и войска фактически оставили Александрополь. Таким образом, город остался открытым и беззащитным перед врагом.
Что делать? Городское самоуправление приняло решение, обязывающее всех членов самоуправления остаться в городе и разделить участь населения, а затем - отправить делегацию к турецкому командованию с просьбой принять необходимые меры к предупреждению резни и грабежей. Кто мог возглавить такую делегацию? Выбор пал на Мкртыча Газаряна, как человека эрудированного и хорошо владеющего турецким языком, что в данных условиях было чрезвычайно важно. Делегация с развернутым белым флагом направилась к захваченной турками александропольской крепости. Проходили томительные часы, все с беспокойством ждали возвращения делегации: ведь турки могли убить всех членов делегации!
Наконец, с турецкой стороны послышались звуки военного оркестра. Они раздавались все ближе и ближе. Наконец, показались всадники. Это были офицеры турецкой армии и с ними делегация армян во главе с Газаряном, тоже на лошадях. За ними оркестр, небольшая группа войск. Перед зданием ачордарана шествие останавливается, всадники спешиваются и по приглашению Мкртыча Газаряна поднимаются на второй этаж здания, где турецким офицерам был оказан большой прием. Оркестр и сопровождавшая группа войск остаются на улице. До поздней ночи продолжается прием, до поздней ночи оркестр играет веселые военные марши.
А произошло следующее. Бывают встречи, как бы предопределенные судьбой. Такой была встреча Мкртыча Газаряна с одним из высокопоставленных турецких военачальников, вероятно, с Иззет-беем. Последствия этой встречи трудно переоценить. Когда наши делегаты приблизились к крепости, где находилась турецкая армия, их встретили холодно и грубо, с ними не разговаривали и заперли в одну из внутренних комнат. Такой прием ничего хорошего не предвещал. Турки с самого начала дали понять, что они хозяева и не может быть и речи "о равных сторонах" в переговорах. Несколько часов турки заставили делегатов ждать и тревожиться. Наконец, зашли турецкие чиновники и вновь грубо предложили представителей подняться наверх, в огромный зал. Там находилось несколько турецких офицеров высокого ранга. И тут Мкртыч Газарян в главном начальнике тотчас узнает: своего близкого давнего друга Иэзет-бея, с которым учился в Германии, имея ряд встреч в Константинополе.
- Неужели это он? Какая неожиданная встреча! Что делать? Возможно ли в этих условиях показать, что они не только знакомы, но и были близкими друзьями?
- Нет, это невозможно - решил Газарян.
Но Иззет-бей сам узнал Мкртыча, подошел к нему и радостно воскликнул:
- Мкртыч, мой хороший друг, какими судьбами, - с этими словами обнимает его, целует.
Главы обеих сторон обнимаются, целуются, и официальные переговоры сторон превращаются в дружескую беседу их руководителей. Затем Иззет-бей спросил у Газаряна причину визита армянской делегации, а выслушав просьбу, заверил: 'Можешь быть спокоен, в Александрополе никто не посмеет обижать армян!' После этого Газарян пригласил Иззет-бея и присутствующих турецких офицеров в гости. Приглашение было принято, и все с оркестром и группой аскеров (солдат) направились в ачордаран:
Нужно сказать, что Иззет-бей выполнил свои обещания - в городе Александрополе не было никаких эксцессов, но вне города, в деревнях, где авторитет Газаряна был бессилен, от турецких зверств погибло много десятков тысяч армян. Уже на второй день после захвата Александрополя дикие толпы 'карапапахов' (черношапошников) с окружающих турецких деревень ворвались в город, чтобы грабить и убивать армян, но Иззет-бей принял строгие меры, и карапапахи были изгнаны из города.
В первые дни оккупации города армяне не выходили из своих домов, но постепенно убеждаясь в мирном течении жизни, они стали выходить на улицу и общаться друг с другом. Вскоре после захвата города турки начали проводить облавы для отправки на разные работы,откуда не все возвращались... Мой отец, как работавший в больнице, не подлежал привлечению к общественным работам, но однажды турецкие аскяры его схватили, затем он оказался под арестом и несколько дней находился там. Мы страшно беспокоились, но он все же был отпущен. Положение с продуктами становилось все трудней и труднее, семья наша не была обеспечена даже полуголодным пайком. В центре города, почти на каждом квартале на тротуарах лежали трупы людей, которые ежедневно подбирались специальным фургоном и увозились на кладбище. Мать давала мне все, что можно было продать, чтобы продлить наше существование. В частности, предметом моей "торговли" были четыре куска туалетного прозрачного мыла, которое отпускали отцу на работе (кажется, это было больше,чем вся его зарплата!). Я относил их крестьянам и менял на продукты (на рынке в это время не было никакого мыла). Однажды к мылу мама добавила еще какое-то байковое одеяло, и я отправился в район "Боши майла" и выгодно обменял это на ячменную муку весом более пуда. И я, двенадцатилетний мальчик, согнувшись под тяжестью своей ноши и задыхаясь, тащился по узким переулкам, как вдруг заметил аскяра, который бежал ко мне. Я был в ужасе: если он догонит и отнимет муку, семья наша может погибнуть от голода! Откуда взялись у меня силы? Я кинулся бежать, но надолго ли хватило бы мне сил? Вдруг крестьянские мальчишки,игравшие на плоских крышах своих домов, заметили погоню аскяра за мной и стали забрасывать его камнями. Захватчик на мгновение был ошеломлен, возмущен, угрожал мальчишкам холодным оружием, но они были недосягаемы для турецкого солдата, который замешкался и упустил меня. Я продолжал бежать, пока не оторвался от него, и, запыхавшись, добрался-таки домой, доставив этот бесценный груз, наше спасение - ячменную муку...
Не имея никакой возможности облегчить полуголодное существование семьи, наш отец приносил домой полфунта (200 г) черного хлеба, который он получал на работе, уверяя, что на работе он хорошо обедает. Но и этот жалкий паек, отрываемый от себя отцом, мало изменял тяжелое материальное положение нашей большой семьи. Поэтому он, понимая значение слова, задолго до пасхи стал рассказывать о каких-то больших продовольственных пайках (муки, масла, мяса, сахара), которые будет раздавать американское благотворительное общество "АРА".
К четверти фунта хлеба, который мы получали на человека, и полуфунтового хлебного пайка отца на всю семью, надо было иметь еще что-то добавочное, чтобы не умирать с голоду. Таким "добавочным" пайком служила одна рюмка объемом в 25 г. поджаренного на жестянке ячменя, которую толкли в ступе, вместе с отрубями заваривали на воде и ели как кашу. Но чаще этот поджаренный ячмень засыпали в рот в сухом виде, долго жевали и проглатывали сразу, чтобы "ощутить" прием пищи. Мой младший брат Вазген, наоборот, ел свой ячмень буквально по одному зернышку,чтобы продлить удовольствие процесса "приема пищи". Но ни он, ни мы с братом Сосом, не были сыты...
Я не помню, когда кончилось время нашего пребывания в ачордаране, но оттуда мы, такой же дружной семьей родственников, перебрались в новый дом, который находился на расстоянии около трех кварталов по Карсской улице под ? 21. Каждая семья имела одну комнату, выходившая в коридор. В этом доме все заболели и брюшным, и возвратным, и сыпным тифами. Все мы уже выздоравливали, за исключением меня, когда моя тетя Рипсиме, ухаживавшая за нами, тоже заболела сыпным тифом и умерла. Когда я пришел в сознание от тяжелого тифа, заметил её отсутствие и заинтересовался: где же она? 'Она уехала в Тифлис', - говорили мне, и я в это поверил, но удивлялся: зачем ей ехать в Тифлис и почему тогда она ничего не пишет нам?
Мы жили в том же доме, который находился в полутора кварталах от моей "службы", откуда я когда-то бежал, унося с собой мою трехмесячную зарплату, которая, как я уже говорил, равнялась одному литру водки за месяц! Сюда прибегал озверевший Мго, дорогих гостей которого я задержал с доставкой водки.
В последние шесть месяцев перед уходом турков из Александрополя мы вновь перебрались в новый дом ?16 по Бебутовской улице, в одном квартале от предыдущего дома. Здесь опять жили наша семья и семьи двух Газарянов. Это был большой мощеный двор, с коричневыми воротами и калиткой, с кирпичными стенами. Во дворе был колодец, откуда брали воду. Мы, дети, очень любили садиться на стены двора и наблюдать за движением по Бебутовской улице (ныне ул. Горького).
Какое было счастье, когда однажды мы заметили непрерывные обозы турецких войск, идущих из крепости в сторону вокзала. Мы даже считали количество пушек (их было сотни!), которые шли на вокзал из крепости.
Вновь память подводит меня - я не помню, когда мы переехали из этого дома также в частный в дом возле церкви Григор Лусаворич, на Б.Слободской. Но здесь жила лишь наша семья. Однако помню хорошо, что это случилось лишь после ухода турок из Александрополя.


Судьба семейств Газарянов и кагизманцев вообще
(вставка в дополнение к сказанному)
(Эта часть - не мои личные воспоминания, а устные рассказы Назарика и письменные воспоминания (записки) Ашота Газарянов, с которыми нас свела и развела судьба в годы катастроф Первой мировой войны.).
Осенью 1918 года, в силу возникших сложных ситуаций, вызванных войной и международными отношениями, турки оставили захваченные ими в конце 1917 года армянские территории - Александрополь, Карс, Сарыкамыш, Кагизман, Ардаган и другие - и отступили на границы довоенного (до1914 года) времени. Освобождение территории российской Армении возродили у армян надежды вернуться в свои села и города и продолжать мирную жизнь. Летом 1919 года Месроп Газарян нанял малаканский фургон (они были очень объемные), погрузил вещи, посадил членов семьи и отправился в путь из Александрополя в свой родной Кагизман, которого достигли на четвертые сутки. Но замечательного райского города-сада, каким знали, каким оставили его в 1917 году , уже не было. Он был разрушен, развален, сожжен. Но все же... это был их родной, хотя и измученный город, который можно восстановить.
С середины 1919 года и до весны 1921 года кагизманцы продолжали возвращаться в покинутые ими в силу военной обстановки дома. В этот период армяне жили с местными турками-кагизманцами в мире и согласии, как эго было в довоенное время. Кагизманские турки очень уважали и любили умного, доброго и скромного народного учителя Месропа Газаряна. Его старший сын Назарик рассказывал, что когда начался военный угар, какие-то злые люди провоцировали армяно-турецкие конфликты. Турки жили на правой стороне, а армяне - на левой стороне ущелья. И вот, внезапно, начинается перестрелка между двумя сторонами: кто первый начал? Трудно было сказать. Но достаточно было Месропу привязать к палке кусок белой материи и спускаться с армянской стороны в ущелье, чтобы подняться снова на правое плато - где залегали вооруженные турки, чтобы перестрелка прекратилась!
Однако летом 1920 года турецкие войска вновь двинулись на Русскую Армению и оккупировали ее, в том числе и Кагизман. Вновь начались резня, грабежи, преследование армян. Что делать, куда деться, где спасение? Снова бежать? Но бежать не успели... Мало того, как рассказывал Назарик Газарян, когда входили турецкие войска и встал вопрос о новом бегстве армян, местные, канизманские турки зашли к Месропу и стали просить не покидать Кагизман, остаться жить с ними и он...решил не срываться с места. Остались также и кагизманцы, может быть, еще и потому, что опоздали бежать, да и не просто было это сделать: в Кагизмане нe было железной дороги и никакого другого общественного транспорта, а собственный транспорт далеко не все имели.
Однако прошло лето, осень, зима - около 8 месяцев - кагизманцы - армяне и турки - жили мирно, никто из армян не испытывал неприятностей от турок. Но вот, в начале марта 1921 года турецкое правительство (как сказали об этом кагизмаицам) потребовало от кагизманских армян готовиться к отправке в Советскую Россию.
Выполняя это требование, кагизманцы готовились к эвакуации. Месроп Газарян нанял у малакана фургон, погрузил имущество, семью и вместе с кагизманцами - армянами в составе около 500 семейств двинулись в путь. Их сопровождали турецкие аскяры (солдаты) и офицеры. На следующий день вечером караван переселенцев дошел до Сарыкамыша, в районе станции железной дороги на Карс - Багламата. Отсюда отправили караван в село Багламат, которое находилось далеко от железной дороги. Сопровождавшая стража потребовала остановиться на ночлег, чтобы утром двинуться в путь на Карс.
Все слезли с фургонов и арб, не отдохнув, поужинали и готовились на ночлег под открытым небом, кто как сможет. Но планы не сбылись. С этого вечера начались неслыханные муки и унижения кагизманцев со стороны сопровождавших турецких офицеров и солдат. Всю ночь они уводили молодых женщин и девушек, кричавших и молящих о помощи, и насиловали их. Сопротивлявшихся били. Всю ночь слышались крики, плач пострадавших и их ближних, а утром приказали запрягать фургоны и арбы и двигаться дальше. Дорога была пыльной, она проходила через разрушенные и выжженные армянские села. Шли весь день. Вечером подъехали к какому-то селению по дороге на Карс. Остановились на ночлег. Фургонщик, нанятый Газарянами, отказался ехать дальше, потребовал освободить его фургон и вернулся назад. Вещи сложили в кучу и вновь переночевали под открытым небом.
Эта была страшная ночь. Все, что было накануне, вновь повторилось. Один из офицеров "Паша-чауш" подошел и увел Месропа Газаряна, который долго не возвращался. Утром этот же офицер дал команду двигаться в путь. Когда ему сказали, что нет учителя Месропа, он ответил, что его и не будет! При этом родные Месропа отметили на нем кровь. Рассказывая это, Назарик считал, что отца убили потому, что он был единственным интеллигентным человеком, при том вел дневник, что-то записывал, что вероятно не осталось незамеченным для турецких офицеров. Это было 8 апреля 1921 года. Утром вновь двинулись в путь. Семью Месропа погрузили на какую-то арбу. К вечеру дошли... вновь в Сарыкамыш! Он был под снегом! 5 дней держали кагизманцев в русской церкви, каждый день и ночь, повторяя избиения, унижения и изнасилования беззащитных людей, это делали даже в помещении церкви!
На шестой день вывели из церкви, повели на железнодорожную станцию и погрузили всех в открытые вагоны узкоколейки и отправили в неизвестном направлении. Два дня и две ночи крепко прижавшись друг к другу, под дождем и снегом, на ветру люди коченели. На третий день поезд с несчастными мучениками прибыл на большую станцию...Это был Эрзрум! Здесь держали 5 дней, все дни подвергая издевательствам и мукам. Находились во дворе эрзрумской санасарской армянской школы, затем в сопровождении вооруженных офицеров и аскяров вывели со двора и вели по улицам Эрзрума напоказ. Во время движения этой колонны невольников, собранные на тротуарах толпы турок сопровождали ужасными ругательствами и забрасывали ни в чем не повинных, мирных и добрых, до крайности измученных, истерзанных и униженных людей камнями! Наконец, после этого 'представления', всех вывели через западные ворота Эрзрума и по каменистой, пыльной дороге повели куда-то далеко. Шли много дней:.
Женщины и мужчины, старые и молодые, дети всех возрастов, кто только мог ходить, шли пешком, проходили горы и ущелья, поля и реки, на ветру и под дождем и снегом, терпели надругательства, а некоторые женщины, не сумев перенести муки, при прохождении через мосты с головой бросались в бурные воды, другие же шли молча, сжав зубы. Сколько заболело и умерло, сколько покончили жизнь самоубийством, сколько людей сделались пищей волков и шакалов!
Через 32 страшных дня дошли до большого железного моста через реку Аракс. На одном его конце стояли ненавистные изверги - турецкие башибузуки, а на другом конце - советские пограничники в буденовках с красными пятиконечными звездами. До половины моста пленники шли с большим напряжением, словно боясь, чтобы их не вернули обратно, а пройдя эту половину, начинали бежать, насколько они были способны физически, бросались в объятия красноармейцев, целовали святую землю своей родины. Это было в первые дни мая 1921 года, под теплым небом Родины, в объятиях родных и близких, но таковым был и каждый советский воин. Дошли, но не все: не было Месропа Газаряна, не было многих кагизманцев, которые не выдержали жестоких пыток, физическое и моральное истощение и надругательство турок!
Эти строки я переводил с армянского и печатал на машинке, когда вдруг 23 января 1977 года, транзистор, стоявший у меня на столе, вещал о зверствах, надругательствах, изнасиловании женщин турками на острове Кипре! Выходит, и через 56 лет, турки остались турками? Но, нет, не могу с этим согласиться: народ плохим не бывает, если правители добрые. А туркам, наверное, не везет на добрых правителей!
Подтверждением сказанного мною может быть рассказ Назарика о том, как во время нахождения в Эрзруме, супружеская пара турков, посещая беженцев, лучше сказать, переселенцев, увидели, как вокруг его матери Сатеник ютятся пятеро детей. Сначала они проявляли сочувствие, приносили продукты, сладости, а затем рассказали ей, что они бездетные и уговаривали отдать им меньшего сына - Ашота. Сатеник заплакала, выслушав такое предложение, затем, подумав, согласилась отдать его этим добрым людям, ведь все равно не было серьезных надежд на спасение всех детей. Однако через несколько дней выяснилось, что кагизманцы должны быть направлены в Советскую Армению. Узнав это, супружеская пара турков возвратила ребенка матери, да еще с подарками на дорогу.
Другой пример благородности отдельных турок - это добрососедство кагизманских турок, которые ничем не обидели своих земляков. Наконец, вышеописанный пример из воспоминаний Сурена Газаряна о встрече Мкртыча Газаряна со своим студенческим другом - турком Иззет-беем, благодаря которой александропольские армяне почти не пострадали. Это все показывает, что и среди турков, которые в течение двух недель 1915 года уничтожили полтора миллиона армян, турков, которые явились учителями немецких фашистов по массовому истреблению людей, были порядочные, добрые люди. Но их правители, прививая своему населению религиозно-шовинистический дурман против христиан, особенно армян, тем более, поощряя практику их уничтожения, создали из своего народа "школу" грубых и жестоких насильников.
Завершая краткую историю семьи Газарянов и кагизманцев, отмечу, что в Советской Армении из детей, переживших муки от турков, выросли выдающиеся деятели. В частности, Аршавир Газарян стал знаменитым писателем-переводчиком, Ашот служил в войсковых частях и вышел на пенсию, Назарик участвовал в Великой Отечественной войне и исчез, видимо, погиб.

Приближалась пасха, которая в 1921 году совпала с 1 мая. Чем ближе становился этот день, которого мы, дети и мама, с таким нетерпением ждали, тем меньше напоминал отец о своем обещании устроить на пасху большой праздник с обилием высококачественных продуктов, которых мы давно уже не видели. Наконец, наступил канун праздника, дети были очень взволнованы, напоминали маме, чтобы она готовила мешки для муки, для мяса, посуду для масла. Отец был мрачным, ничего не говорил, не радовался. Но мы на это не обращали внимание. На второй день, когда мы получили очередную порцию ячменной муки и начали размешивать с кипятком, чтобы получить нечто, напоминающее кашу, мама находилась во дворе, а отец нагнулся зашнуровывать ботинки,чтобы идти на службу, и вдруг он стал падать. Я подбежал к нему, уложил на кровать, на которой он обувался, и стал ложкой вводить ему в рот свою порцию ячменной кашицы. Глаза его закатились, он не реагировал на мое "кормление". Вдруг вошла мама увидела мое "старание", быстро отстранила меня и дала строгий наказ бегом бежать в больницу и сообщить, что мама просит срочно приехать к папе. Я недоумевал: почему мама не дала кормить папу, ведь я свою порцию давал ему?! Я понимал,что с отцом плохо, но не сомневался в том, что это от того, что отец голоден...
До хирургической больницы, где работал отец, было около 8-10 кварталов. Все это расстояние я бежал. Там застал доктора Мелькумова. Он, расспросив меня, велел немедленно запрячь двуколку, на которую забрался, и мы помчались к нашему дому, который находился в районе "Боши майла". Въехав во двор, первое, что мы услышали - это плач моей матери: отец уже скончался, так и не дождавшись "пасхальных подарков" своим детям от американского "Ара"!
На второй день нас с мамой пригласили в хирургическую больницу, куда увезли тело отца. Я не знаю, было ли произведено вскрытие тела или нет, скорее всего, нет. Пока мы с мамой ждали врачей и сотрудников, нам принесли обед отца, но в двух тарелках. Это был рисовый суп, в котором плавало не больше 30-40 рисинок, разумеется, без мяса и даже без картошки. Второго блюда не было. Мама заплакала, поняв, что отец приносил домой эти 200 г. хлеба, чтобы поделить на всю семью, а сам обманывал нас в том, что он на работе сытно обедает! Сейчас я понимаю, что отеки на его ногах были от голода, так называемые "алиментарные отеки", ввиду отсутствия белка в пище! Следовательно, отец тоже умер от голода, как и многие другие вокруг нас.
Нелишне сказать, что мы голодали в то время, когда наш домовладелец время от времени весь двор занимал под сушку лаваша. Мы дышали ароматом новоиспеченного хлеба - белых лавашей,но не притрагивались к ним: не знаю, верное ли это воспитание - умирать с голоду, но не дотрагиваться к чужому хлебу, который сушился впрок?! Хозяин дома был богат: в подвале имел мешки с мукой. После Майского восстания, когда у власти стали большевики, какая-то комиссия "потрясла" подвалы, а Домовладелец думал, что это мы "донесли", но мы и понятия об этом не имели!
Отца похоронили 1-го мая 1921 года, на кладбище,находящемся недалеко от больницы. Когда возвращались из кладбища, кто-то из врачей подошел ко мне и сочувственно сказал: 'Приходи завтра утром ко мне в больницу'. На второй день я зашел к нему. Он предложил мне поступить на работу в профсоюз "Медсантруд", чтобы облегчить материальное положение семьи. Насколько я мог разобраться в мои 14 лет, председателем профсоюза (наверное, городского, Александропольского) был доктор Мелькумов, тот самый, который на двуколке спешил спасти отца, но не успел. Он окончил свое образование за границей, кажется, в Швейцарии. Секретарем профсоюза был врач, некто Свахчян. Он был коренным александропольцем, крупного роста, широкоплечий. Он, как и Мелькумов, относился ко мне с большим сочувствием. Старшим врачом Александровской хирургической больницы был доктор Григорьян, и он ко мне относился сочувственно, что видно из его письма от 30 апреля 1921 года за ? 274:
"В Комиссариат здравоохранения. Сегодня утром у себя на квартире (Б.Слободская, около церки Григор Лусаворич) скончался Мануел Акопянц, оставив без всяких средств к жизни многочисленную семью, о чем сообщаю в комиссариат для сведения" .
Действительно, мы были в отчаянном материальном положении, и люди заметили это и организовали помощь, но, к сожалению, лишь после того, как похоронили отца... Так, перечисленные трое врачей устроили меня рассыльным профсоюза 'Медсантруд', одновременно поручив мне раздачу хлебных пайков сотрудникам. Каждый день, помимо крошек, мне оставалось 2-3 пайка лиц, которые отсутствовали на работе, и еще три пайка перечисленных выше трех врачей (Мелькумова, Свахчяна и Григорьяна), которые предупредили меня, чтобы их пайки я систематически брал себе. Таким образом, я уже имел в день около 1000-1200 г. хлеба! Нас же из семи человек уже осталось трое (мама, я и Сос). Следовательно, угроза голодной смерти отпала, но трудностей было еще много.
Отец еще жил, когда турки покинули Александрополь, но на их место пришли крайние националисты - дашнаки, многие из которых были отъявленными бандитами. При их правлении положение беженцев нисколько не улучшилось. В городском парке они открыли кафе, которое называлось 'Чашка-Чая!'. Активным "деятелем" этого заведения была молодая "бравая" женщина по имени Ашик: среднего роста, смуглая, с фигурой спортсмена. Вечерами в "Чашку-Чая" собирались дашнакские молодчики, которые пили, конечно, не чай, а самые крепкие напитки, какие в то время водились - самогоны разных "фирм". В 13-14 лет был принят в "Чашку-Чая" мальчиком. Со мной был принят парень немного постарше меня (16-18 лет). Нужно ли говорить о том, что ни о какой "охране" труда не могло быть и речи! Мы работали буквально от зари до зари, а вся наша "зарплата" заключалась в том, что нас кормили.
Однажды с нами случилось несчастье: нас арестовали, бросили в глубокий подвал, куда спускали по деревянной лестничке, которую убирали потом. Наша "камера" имела нечто вроде окна, выходящего на улицу вровень с тротуаром. Но это "окно" было заложено двумя кирпичами, между которыми проникал какой-то луч света. Нас били и допытывались: не комсомольцы ли мы, но, кажется, в то время в Александрополе и не было комсомола. Во всяком случае, ни я, ни мой товарищ ни о каком комсомоле понятия не имели. Кто и зачем подвел нас под эту провокацию, осталось неизвестным. Три дня подряд нас вызывали "наверх" и учиняли допрос полицейские, которые, кажется, и у дашнаков назывались "милицией". В допросе принимала участие вышеназванная Ашик. Ничего не добившись от нас, однажды, кажется, на четвертый день нашего ареста, нас стали спрашивать, куда мы дели электрические лампочки. Это было не менее удивительно, так как в те годы в Александрополе электричество было редким явлением, оно могло быть только у "знатных" и богатых особ. Отец мой, конечно, страшно переживал мой нелепый арест, но я не знаю, что он предпринимал. А что мог он сделать, когда опасался их, дашнаков, как своих заядлых идейных противников. Если бы они узнали, что он гнчак, то только за это его посадили бы самого.
После смерти отца, мы с братом Сосом очень боялись потерять и нашу маму, поэтому мы очень бережно относились к ней. Так, например, однажды мама дала нам что-то продать на базаре. Мы продали эту вещь, кажется одеяло, купили "чади" (кукурузный, дешевый хлеб) и четверть фунта сливочного масла (100 г). Придя домой, мы предложили маме скушать это масло, но она даже испугалась и наотрез отказалась, сказала, что это мы, дети должны кушать, а не она. Тогда я применил "силу": держал руки мамы, а Сосу предложил заталкивать масло чайными ложками маме в рот. Но ничего не вышло из нашей затеи, мама закрыла рот крепко и отказалась есть масло, да еще заплакала. Тогда мы согласились разделить масло на равные три части, намазали им наши доли кукурузного хлеба и съели. До чего жe это было вкусно!
В Краснодаре в то время жила и работала дочь моей тети Ада Артемовна Меликова. Она, зная наше положение, написала, чтобы мы, все трое, приехали в Краснодар на постоянное жительство. Это нас устраивало, поскольку из письма было видно, что в Краснодаре продукты питания были гораздо дешевле.
Многое забылось, но, к счастью, сохранились некоторые документы, проливающие свет на эти вопросы. Правление профсоюза медсантруд 25 августа 1921 года, в письме за ? 79, обратилось к Эмиссару Центрэвака, в котором просило: "оказать содействие нашему сотруднику Оганесу Акопяну для выезда его с матерю гор. Краснодар. За председателя Правления Д-р Мелькумов /подпись/, Секретарь А.Гюлумов /подпись/".
Это письмо напечатано на машинке. На обороте его чернилами написано: "Одиночным порядком беженцев не отправляем в Россию. Пусть узнает, когда будет отправляться эшелон, кроме сего неизвестно подлежат ли (два слова неразборчиво - И.А.)... армяне-беженцы в Россию. Вопрос этот в скором времени будет выяснен с Тифлисом. Врид эмиссара Центрэвака /подпись, неразборчива/. 25 августа 1921 г.".

Однако, независимо от этого письма и за два дня до него, мы получили пропуск на выезд в Россию. Привожу копию этого документа.
"С. С. Р. А. Пропуск ? 2132
Чрезвычайная К выезду гражданке Егисаберт Акопян из
Комиссия Алек-поля в гор.Краснодар. Срок пропуска пять
с.г. ? 392 дней, со стороны Чрезвычайной Комиссии препятствий
23 августа 1921 г. не встречается, что подписью и приложением
г.Алек-поль печати удостоверяется.
Зав. бюро пропусков О.Виросян
Секретарь Р.Асоян".
Не помню подробности, как и на какой поезд мы сели, но добрались до Баку, где нужно было пересесть на другой поезд и ехать дальше. Но в Баку мы 'застряли': поездов на Краснодар не было, и мы оставались в Баку, жили прямо на вокзальной площади тридцать дней! Наш пропуск уже не был действительным. Мама оставалась у вещей, а я с братом Сосом отправился в город, разыскал Бакинский ЧК и добился получения нового пропуска. Наконец, нам удалось сесть в поезд (товарный эшелон), отправлявшийся в Краснодар. Наши деньги уже кончались, но поскольку мы уже приближались к Краснодару, в Армавире мама 'нашла' еще какую-то простыню из остатков наших вещей и предложила нам с братом нести на вокзальный рынок, чтобы продать и на эти деньги купить еду. Привокзальный рынок в этом городе был довольно далеко, пока мы дошли и пока продали свои вещи, прошло много времени. Правда, мы продали, как нам показалось, очень выгодно, поэтому купили много продуктов (хлеба, селедки и еще что-то) и осталось еще немало денег. Поэтому наше настроение было приподнятым, и мы спешили обрадовать нашу маму. Но когда мы вышли на перрон, где стоял поезд, в котором мы ехали, увидели лишь, к нашему ужасу, последний вагон, который уже был далеко от нас: мама уехала, а мы остались! Сос стал неудержимо плакать. На первом пути стоял другой товарный эшелон: цистерны, на которые был наброшен корпус товарного вагона. В одной из таких вагонов, на краю, при открытых дверях, сидели, свесив ноги, два матроса с двумя девицами. Один из матросов, смеясь, обратился н брату с вопросом, почему он плачет. Я объяснил, что поезд, в котором ехала наша мама, ушел, и мы остались в Армавире. Они расспросили, куда мы едем, а узнав, успокоили, что мы скоро найдем маму.
- Мы тоже едем туда, куда поехала ваша мама!
Сказав это, матрос показал носок своей ноги и предложил стать на него. Как только брат стал на его ногу, матрос подбросил его вверх и посадил его рядом с собой. Затем он повторил то же самое со мной, и мы оказались в вагоне. Они весело шутили, пели с девушками и совсем отвлекли нас от нашего горя.
Вскоре эшелон наш отправился, и мы не заметили, как доехали до ст. Кавказская. Здесь матросы показали, куда нам идти. Мы еще не добрались до вокзала, как заметили идущую навстречу нам высокую женщину в форме сестры милосердия с красным крестом на белом головном платке. Приблизившись к нам, она спросила: "Вы не маму ищете?". Получив положительный ответ, она сказала, что и мама ждет нас, и повела нас к ней. Мама плакала от радости. Медсестра успокоила ее и попрощалась с нами, предупредив, что поезд на Краснодар пойдет вечером, показав, где он будет стоять.
Вечером мы уже забрались в поезд, но на нас обратили внимание и потребовали : билеты: НЭП вступал в свои права, но у нас не было билетов и не было денег на их приобретение. К счастью, свет не без добрых людей. Они нашлись возле нас, вникли в нашу проблему, посадили нас в пассажирский вагон: маму на первую полку, а меня и брата - на третью, и мы благополучно добрались до нашей цели - Краснодара.

Краснодар

Выйдя из вагона, мы начали спрашивать Пашковскую, а нам отвечают вопросом: станица Пашковская или улица Пашковская? Слово "Станица" мы слышали впервые, но опять нашлись люди, разобрались и направили нас на Пашковскую улицу (? 48), где жили Ада, Паруйр, их мама Майрам - Меликовы и наша общая бабушка Сальвиназ, которая раньше была увезена из Александрополя Паруйром.
Ада Артемовна Меликова (Фото ?4) в то время работала в каком-то учреждении, которому подчинялись детские дома на Кубани. Квартира, в которую мы приехали, оказалась очень тесной. Надо было думать о будущем. Мама была назначена в ст. Новотитаровскую кастеляншей детского дома, куда она поехала с моим братом Сосом, который был определен в этот детский дом. Там им было хорошо, уютно, сытно. Я же остался устраиваться в Краснодаре. Казалось, все наши переживания остались в прошлом, мы чувствовали себя спасенными. Но, к сожалению, Сос заболел скарлатиной и был помещен в новотитаровскую больницу, которой в то время ведал ротный фельдшер, оставшийся после империалистической войны.
В те годы лечить скарлатину было трудно даже врачам: не было ни сульфаниламидных, ни антибиотических препаратов. Тем более трудно было необразованному фельдшеру лечить ребенка со скарлатиной. А тут, как рассказала мне мама, в палате, в которой находился Сос, не отапливали, в стакане замерзала вода. Все это привело к трагическому концу: спасенный от голода, тифов, холеры, наш жизнерадостный, веселый Сос - умер! Его похоронили в ст. Новотитаровской. Я не знал о смерти и не присутствовал на похоронах. Для этого нужно было дать телеграмму, но на это не было денег, да и все равно она не была бы доставлена в срок.
Но и в материальном отношении мы были еще очень стеснены. Как я уже говорил, НЭП уже вступил в свои права, а покупать билеты на поезд из Краснодара до Новотитаровской (22 км) было почти невозможно. Поэтому, чтобы навещать маму, которая жила в этой станице, я поступал так: приходил на ст. Краснодар-2, почему-то называвшуюся тогда "Черноморским", хотя оттуда можно доехать не к Черному, а лишь к Азовскому морю (Приморско-Ахтарск), садился на платформу какого-либо товарного поезда, идущего в том направлении, и ехал. Доехав до ст. Новотитаровская, я следил: остановится или не остановится поезд? Если он замедлял ход при подходе к станции, а затем ускорял, то я, не задумываясь, прыгал с тормозной площадки на ходу, несмотря на высокое расположение ступенек по отношению к кюветам дороги. Это, конечно, было рискованно, но не менее рискованно было поехать на товарняке и слезть напротив железнодорожной милиции, которая охотилась за "зайцами". Но не всегда мне удавалось ехать к маме на поезде, ведь следили при отправке, чтобы никто не садился. Поэтому иногда мне приходилось вслед за поездом идти пешком 22 км до Новотитаровки. На полпути был разъезд "Сады", который был переименован позже в 'село Калинина'. Здесь поезда никогда не останавливались. Идя на Новотитаровку, нельзя было миновать Сады, которые тянулись почти полкилометра. Это населенный пункт, но домов не видно было из-за густых садов с высокими оградами. В середине поселка находилась частная лавка. Около этой лавки продавали семечки, всевозможные фрукты, арбузы и дыни. Когда я шел в Новотитаровскую пешком, обычно я останавливался у этой лавки, покупал позавтракать, отдыхал, а затем шел дальше.
Однажды я решил отдохнуть и позавтракать на порожке лавки, которая была закрыта. За 5 копеек купил арбуз, а хлеб и сыр у меня были в сумке: сел и начал с аппетитом есть. В это время вокруг меня собрались казачьи мальчишки. Я случайно обратил внимание на то, что они любуются рукояткой револьвера 'Смит-Виссон', которая выглядывала у меня из-под рубашки. Заметив их любопытство и многозначительное перешептывание, я почувствовал тревогу, прекратил кушать и приготовился защищать свое оружие от посягательств. В это время я состоял в частях особого назначения (ЧОН) Кубано-Черноморской области (КЧО), где нас учили и воспитывали в уважении к оружию, в сознании того, что потерявший оружие терял и свою комсомольскую честь, что лучше умереть, чем потерять оружие и т.д. Вдруг ко мне подошел один из казаков, которого, видно, позвали мальчишки, и стал требовать, чтобы я показал свой револьвер, заявив, что он староста. Затем он стал требовать, чтобы я прошел с ним в какое-то "управление". Я понял, что надо мной висит опасность, по крайней мере, обезоруживания, что для меня было равносильно позору. К этому времени подошли еще взрослые казаки, которые смотрели на меня с иронией, подмигивая друг другу. Кольцо вокруг меня все больше и больше сужалось. Я решил защищаться; вытащил свой револьвер из кармана и крикнул: отойдите, а то буду стрелять. Мой крик возымел действие на казаков, они отпрянули на несколько шагов, но незаметно, постепенно стали вновь приближаться ко мне.
- Что делать? Стрелять? - думал я, но не решался.
Вдруг мое, казалось безвыходное положение, неожиданно изменилось: я увидел, как со стороны Новотитаровки подъехал к нам охотник на велосипеде, крупный мужчина, видно, городской житель. Я стал просить его: - 'Дядя, они, - показывая на казаков, - хотят отнять у меня револьвер, а я комсомолец'.
Он не дал мне договорить, властно крикнул: "А ну, разойдись! Что вы хотите от мальчика?".
Вмиг разошлись казаки, в том числе и 'староста'. Охотник начал расспрашивать меня, куда я иду, как оказался здесь. Я рассказал ему. Тогда он предложил мне следовать, куда я шел, а он посидит, пока я отдалюсь от Садов. Затем добавил: "Ты иди, иди не бойся, я прослежу за ними!". Вдруг, со стороны Краснодара показалась двуконная подвода, которая, громыхая, шла в сторону Новотитаровской. Подводой правил мальчик моего возраста, с ним больше никого не было. Он ничего не знал о преследовании меня казаками. Я попросил его взять меня, и он согласился. Больше того, он гнал лошадей во всю мощь, и вскоре мы оказались далеко от Садов, я доехал с ним до самой станицы, благополучно отделавшись от наседавших на меня казаков.
Как я уже говорил, мама работала в детдоме этой станицы кастеляншей уже год. Сохранился отзыв, выданный ей. В ней сказано следующее.
'Дан сей отзыв кастелянше Детдома ст. Новотитаровской Елизавете Назаровне Акопянц в том, что она за время; службы в Детдоме от 4 октября 1921 года по 9 октября 1922 года исполняла свои обязанности добросовестно и аккуратно и с сослуживцами жила в мире и согласии. Зав. детдомом в. Саква. 16 октября 1922 года, ст. Новотитаровская' (Фото ?5).
Сейчас же, по приезду в Краснодар, мама уехала с братом в Новотитаровскую, а я остался в Краснодаре и стал работать. В начале я работал на строительстве дамбы на Кубани возле завода Кубаноль (в то время так назывался завод имени Седина). В марте 1922 года я вступил в комсомол (Российский коммунистический союз молодежи - РКСМ, который после смерти В.И.Ленина стал носить его имя - Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи - ВЛКСМ). В том же месяце меня приняли на работу в Кубано-Черноморский областной комитет РКП (б) и горком РКСМ, который находился в одном помещении - по ул. Штабной, 22 (позже - по Комсомольской, 22). Небезынтересно отметить, что в то время наша "зарплата"" была натуральной: она состояла из продуктов (мяса, муки, круп, картофеля, подсолнечного масла) и я, рассыльный, или, как тогда 'величали', курьер, получал, столько же, сколько секретарь обкома партии Баранов (или Барышев?).
В этот период в обкоме партии работал А.А.Фадеев - будущий выдающийся советский писатель в должности ответственного инструктора. Спустя много лет один из работников Краснодарского крайкома КПСС Веленгурин, каким-то образом обративший внимание (видимо, из анкетных данных) на то, что я в те же годы работал в обкоме партии (кажется, это было в 1961 или 1962 г.), попросил написать свои воспоминания о Фадееве. Когда я сказал, что я не помню его, он удивился: "Но вы ведь работали в одно и то же время с ним?". Но я действительно не помнил, а сочинять - не в моем духе. Дело в том, что тогда и Фадеев не был тем, кем стал позже, и я, конечно, работая рассыльным, не обязательно должен был знать ответственных инструкторов.
Я вступил в комсомол в марте 1922 года, на 1-е мая того же года в Краснодаре было всего 569 комсомольцев, а по Кубанской области - 8735 чел. Последний мой комсомольский "союзный билет" сохранился у меня до сих пор: он выписан за ? 807, но это, по-видимому, не первый билет, так как выдан он был 14 мая 1925 года. Другой, сохранившийся документ - это книжка ЧОН КЧО. На первом листке ее напечатано: 'Российская коммунистическая партия (больш.) 535-го О.Н. Краснодарского батальона. "Личная карточка" ? 1646. Краснодар. орган. 14 ячейка Акопов Иван. Партбилет или кандидатская карточка ? 1138 является коммунар., отдел. ЧОН 2 взвода 1-й роты 533 отд. б-на команды 1 очереди. призыва 1 разр. в п. имеет право на хранение и ношение при себе одной винтовки, одного револьвера и патронов... Выдана 22 мая 1923 г. Командир батальона Устинов. Адъютант Д.Е.Войнов'.
В комсомол я вступил в ячейке при армянской полной средней школе (хотя там не учился), которая помещалась по Красной ул., 4 (где в настоящее время помещается Пушкинская библиотека). В то время комсомольцы носили на груди значок "КИМ" - Коммунистический Интернационал молодежи, а на знаменах своих писали: "Будущее принадлежит нам!".
С первых же дней поступления в комсомол я подружился с сыном доктора Кубатяна - с Аршавиром Кубатяном. Его отец в действительности не был врачом, а был фельдшером, и армяне звали его: "Фельдшер Аршак". Но сам Аршавир работал учеником в какой-то типографии и по просьбе отца напечатал вывеску: "Доктор Кубатян". Семья его жила в 1921-1922 гг. на углу Красной и Советской улиц, на первом этаже нынешнего художественного музея имени А.В.Луначарсокого. Кроме того, к фамилии "доктора" было добавлено: "Лечит сифилис, гонорею". Нужно сказать, что в первые годы Советской власти на Кубани почти на каждом столбе можно было видеть объявления: "Лечу "606", "Лечу сифилис", "Лечу 914" и т.д. Новой власти досталось тяжелое наследие.
В 1922 году я был избран членом бюро названной ячейки РКСМ я был назначен "Экправом", поскольку вряд ли кто из современных комсомольцев (да и не только комсомольцев) поймут, что это такое, я расшифровываю: экономический правовой работник ячейки. Не знаю, насколько "законно" поступал я тогда (по нынешним законам, я, конечно, поступал совершенно незаконно), но в мои обязанности входило не допускать эксплуатацию молодежи частными предпринимателями и лицами. В Краснодаре было много частных пекарен, сапожных, портняжных, кондитерских и прочих мастерских, принадлежащих армянам. Хозяева этих заведений жестоко эксплуатировали малолетних. В связи с этим в мои обязанности входило проверять условия труда и требовать строгое соблюдение Кодекса законов о труде. Обнаружив случаи нарушений КЗоТ, а это было скорее правилом, чем исключением, я вызывал кого-то из несовершеннолетних мальчиков (девушки тогда не работали), расспрашивал, сколько длится его рабочий день, имеет ли он выходные дни, трудовой отпуск и т. д., подсчитывал степень нарушений (например, оплата должна была выплачиваться в двойном размере за сверхурочные, отпускные и др.), да не только за один год, а за все время работы несовершеннолетнего. Затем вызывал хозяина, сообщал, что ему следует платить такую-то сумму (иногда по нескольку тысяч!). Обычно вначале хозяева протестовали, но когда я говорил, что можно иначе: передадим дело в суд, а там, может быть, посчитают точнее, то, панически боясь суда, они соглашались оплатить своему малолетнему работнику все, что ему причитается.
Я хочу особо подчеркнуть принципиальность и высокий моральный уровень комсомольцев - экправов и молодежи: как бы велика не была полученная молодым человеком сумма от хозяина, не было ни одного случая, чтобы пострадавшие делились с теми, кто добился получения этой суммы, хотя бы даже, чтобы угостили лимонадом!
Сын Кубатяна Аршака - Аршавир, хотя был материально очень хорошо обеспечен, вел себя в высшей степени скромно, одевался просто. У меня сохранился фотоснимок (тогда было сфотографироваться непросто), где виднеется рваная рубашка на Аршавире. Я, конечно, был одет не лучше: у меня не было даже приличного ремня, и я вынужден был носить ремень с царским гербом, но, правда, двуглавый орел у меня был вверх ногами! (Фото ?6).
Как уже говорил, я работал в горкоме РКСМ. Сохранилось удостоверение, свидетельствующее о том периоде моей работы. Привожу его копию.
РСФСР Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Российский Дано сие тов. Акопову И.Э. в том, что он
Коммунистический Союз действительно был на службе в Горкоме РКСМ
Молодежи. в качестве курьера с 1 июля по 1 января
Краснодарский Городской 23 года и что свои обязанности исполнял
Комитет добросовестно и аккуратно, выбыл по сокращению штата,
Общий отдел, что подписями и приложением печати удостоверяется
28-ХII-1922 г, Секретарь Горкома РКСМ Ник. Хватов
? 2534 Управделами Левченко.

Но, уволив меня из горкома РКСМ по сокращению штатов, меня устроили в редакции "Экономбюллетеня" при газете "Советский Станичник" рассыльным, затем, ввиду того, что и здесь работа была непостоянной, я стал работать внештатным аквизитором (агентом Госстраха). Время было трудное, много было безработных, и я пополнял их ряды.
В то время мы усиленно (а я еще и с большой охотой!) занимались политграмотой: изучали "Азбуку коммунизма" Бухарина, политграмоту Соколенко, иногда отваживались заглядывать в "Капитал" К. Маркса, труды Энгельса, Ленина, Плеханова. На эти занятия мы шли без всяких уговоров, да никто и не собирался уговаривать. Так же охотно мы осваивали военное дело. Я, как коммунар ЧОН КЧО 1-го батальона 1-го ОН (особого назначения) Краснодарского полка, как видно из удостоверения от 16 декабря 1922 г. за ? 1743, состоял "на полуказарменном положении при батальоне" и проходил обучение по пулеметному делу. Другое удостоверение свидетельствует (от 31 декабря 1922 г, за ? 2012) о том, что я проходил курс обучения по "пехотному и глазомерному делу". "Точность" последней "науки" заключалась в том, что на вдоль вытянутой руки мы смотрели на свой большой палец при закрытом правом, а затем левом глазе и разницу расстояния на глаз умножали (теперь уже забыл, не то в 10, не то в три раза) и получали расстояние в шагах! Но пехотное дело изучали в высшей степени добросовестно и помнили наизусть все основные семь частей русской трехлинейной винтовки, образца 1892 года! Я и сейчас не все забыл!
В то время комсомол был настоящей боевой организацией, почти у каждого комсомольца имелся револьвер. Не было исключением, когда при поступлении в комсомол писали: "Прошу принять в комсомол, наган уже имеется".

Участие в борьбе против банд на Кубани и Черноморье

Комсомол принимал активное участие в ликвидации банд на Северном Кавказе, которые орудовали здесь в начале 20-х годов. Хотя в основном к 1923 году они были уже ликвидированы, но не полностью. На Кубани банды политические и уголовные еще скрывались в 1923 году в лесах Абинского и Крымского районов.
Летом 1923 года нас, коммунаров частей особого назначения, собрали во двор штаба ЧОН КЧО, по ул. Шаумяна, выстроили, сообщили, что нам предстоит провести операцию по ликвидации банд в Абинском и Крымском районах, затем отпустили подготовиться к походу.
В то время мы с мамой жили по Карасунскому каналу (ныне Суворова) в доме ? 22. У меня дома была в полной исправности пятизарядная русская трехлинейная винтовка образца 1898 года. Она всегда висела над моей кроватью. Кроме того, я имел еще шестизарядный револьвер 'Смит-Виссон', который затем мне сменили на револьвер системы "Наган", считавшийся военным оружием.
В то время моя мама работала в центральном магазине "Севкавкнига" в качестве уборщицы. Явившись домой, я не застал мамы, она была на работе. Я взял свое оружие, которое всегда было в порядке - вычищено и промаслено, поделил пополам имевшийся хлеб весом около 600 г. и оставил маме записку: "Мама, не беспокойся, меня не будет несколько дней, мы идем в поход по ликвидации банд в лесах Кубани". В то время я не представлял, какую рану наношу матери, "успокаивая" ее тем, что пошел в поход ...против банд!
Когда все были в сборе во дворе штаба ЧОН КЧО, ячейке ? 4 (греческой школы) дали направление в Абинский и Крымский районы, как узнали позже, против банд Батуры, Черкеса и Клюя (или Клюева?). В нашем отряде было 16 человек: 15 мальчиков и одна девушка. (Стебелева, кажется, по имени Валя, которая позже училась в Кубмединституте и стала врачом). Командиром отряда был "Самур" (точнее Самургашян), о котором не могу дать каких-либо точных сведений. Он был совершенно оригинальным человеком высокого роста, худощавым, с длинной шеей, скитальцем, часто менявшим как местожительство, так и профессии. Раньше, кажется, он жил в Армении, затем в Краснодаре, последние годы в Ростове-на-Дону и не только в этих городах. Он был, безусловно, волевым человеком, не лишенным способности быстро осваивать новую специальность. Например, в Ростове-на-Дону он стал литейщиком, предлагал свои новшества в этой работе. Кажется, во время нашей мобилизации на борьбу с бандитизмом на Кубани Самургашян был секретарем греческой ячейки ? 4, может быть, потому и был назначен командиром нашего отряда, а может быть, и потому, что он был старше всех нас, наверное, старше 25 лет. Мы же были в возрасте 17-18 лет. Отрядам была дана команда строиться. Мы выстроились. Впереди был наш командир Самур, за ним - знамя ячейки. Мы имели превосходное настроение, но отвратительную одежду. Каждый был одет, во что мог: разношерстно, разноразмерно, в основательно потрепанное платье, у многих была рваная, во всяком случае, починенная обувь. Была дана команда идти по выполнению задания. Мы шли по улицам Шаумяна до Красной, затем по Красной в сторону завода имени Седина, вышли на железную дорогу и рядом с путями шли в направлении на Новороссийск. Шли бодро, весело, с песнями. Когда дошли до ст. Афипской, сделали привал. Тут только поняли, что очень устали, у многих были потертости ног. Я лично был в сандалиях, но еще при выходе из города большой палец правой ноги у меня выходил наружу. Нам предстояла еще большая дорога до ст. Абинской, а там в какие-то леса. "Смотр" сил показал необходимость изменить способ передвижения отряда. Когда отряд обсуждал этот вопрос со своим командиром, вдруг к станции подошел поезд, состоящий из цистерн. Долго не думая, Самур дал команду: "На цистерны!" И двух минут не прошло, как мы заняли "места" на нефтеналивных цистернах, впрочем, они были относительно чисты, и мы не испачкались. Примерно через час-полтора мы добрались до ст. Абинской. А сколько потребовалось бы времени, если бы мы продолжали путь пешком! В Абинской нам дали указание отправиться в ст. Мерчанскую (это сравнительно недалеко от Абинской), где и заночевали. Здесь в то время проживали по преимуществу греки. Была комсомольская ячейка. Ночью нас подняли по тревоге, сообщили, что отправляемся в Абинские леса, где помимо банд Батуры, Черкеса и Клюя, скрываются белогвардейские офицеры, так называемые "бело-зеленые". Поэтому призывали нас к бдительности. Нам дали проводника - комсомольца Мирона Ксенитова. Еще в темноте вышел наш отряд, который должен был "прочесывать" лес таким образом, чтобы не пропустить бандитов. Расстояние между бойцами было около 50 м. Ввиду темноты мы с трудом различали идущего рядом. Так мы шли некоторое время. Слева от меня шел наш проводник Ксенитов. Вдруг впереди нас из темноты вырос огромный стог сена Я обошел его справа, а Ксенитов - слева. Мы шли в тревоге, в полной готовности встретиться с бандитами. Стог сена был таким большим, как и наша напряженность, и беспросветная темнота. Я совсем забыл, что слева стог обошел Ксенитов, тогда как впереди меня, когда я обошел стог, выросла какая-то фигура. Долго не думая, я взвел курок и крикнул: 'Стой, руки вверх, буду стрелять!'. В ответ услышал жалобный, пискливый голос: "Да, это я, Ксенитов!". Я не сразу разобрал эти слова, но как-то затормозился, к счастью, не выстрелил, когда находился в двух шагах от него, и ему и мне повезло. После окончания операции, Ксенитов прибыл в Краснодар, учился, стал преподавать в греческой школе, но в период расцвета 'культа личности' Сталина, в 1937 году, Ксенитова арестовали, и он исчез. Прошли годы, я, признаться, забыл о Ксенитове, как вдруг, в конце июля года 1960-го заходит ко мне на кафедру фармакологии Кубанского медицинского института Андрей Тумасов, длительное время работавший в Краснодарском городском Совете по вопросам национальных меньшинств. Он был участником похода ячейки ? 4 против банд в Абинской и Крымском районах. С Тумасовым был какой-то молодой человек, высокого роста. Улыбаясь Тумасов говорит: "Знакомься, это сын Ксенитова!".
Как я узнал из рассказа Ксенитова, после ареста его отца, которому не было предъявлено никакого обвинения, его семью сослали на Алтай, где он живет с матерью и в настоящее время. Он, сын Ксенитова Мирона, рассказал также, что отец его посмертно реабилитирован, матери должны назначить пенсию, но нужна характеристика. Сказав это, он передал мне письмо Джамбульского городского комитета Коммунистической партии Казахстана от 14 июля 1960 года за ? 171, адресованное мне: Краснодар, Кубанский медицинский институт, профессору И.Э. Акопову. В этом письме было сказано следующее.
'Джамбульский городской комитет партии просит Вас выслать воспоминание о трудовой и общественной деятельности Ксенитова Мирона Саввича. Указанное воспоминание необходимо в связи с ходатайством о назначении персональной пенсии его жене Ксенитовой Анне Ивановне'.
Пом. секретаря Джамбульского горкома КП Казахстана А.Таранюк.'
Я, как и мой товарищ Тумасов Андрей (он умер вначале 70-х) дали положительные характеристики. Спустя некоторое время, сын Ксенитова сообщил из Джамбула, что его матери пожизненно назначена пенсия за мужа - Ксенитова Мирона Саввича. Еще через два года его сын написал письмо из Геленджика, куда они переехали на постоянное жительство. Последние письма Ксенитова-сына были в начале 70-го года: по их содержанию, а затем и по сведениям, доходившим до меня, стало ясно, что он спился.
Возвращаясь к рассказу о нашем походе против банд в Абинских и Крымских лесах, отмечу, что в течение двух недель мы находились в лесах, а ночевали в ближайших населенных пунктах. Никакого снабжения наш отряд не имел. Нас распределяли по домам дежурных крестьян, которые должны были кормить нас и пускать на ночлег. Встреч с бандитами у нас, к счастью, не было. Но расскажу одну из наших 'вылазок' в лес в поисках банд. Нам стало известно, что в одном отдельно стоящем доме лесника, находящемся в глубине леса, недалеко от ст. Абинской, живет семья, куда заходит главарь банды Батура. Мы окружили этот дом, спрятавшись за кусты, с заряженными винтовками караулили, когда выйдет оттуда Батура в фуражке с красными кантами. После того, как убедились, что никто не выходит из дома, командир принял решение: послать в этот дом одного из нас с оружием и фуражкой с красной окантовкой, что было бы доказательством, что его прислал Батура. Мы это выдумали, но не были уверены в том, что Батура прибегал к таким приемам. Наш представитель должен был прикинуться посланником банды, но если вдруг окажутся в доме бандиты, он должен выстрелить и крикнуть: "Вы окружены, сдавайтесь!", а мы тем временем должны ворваться в дом. Конечно, каждый из нас понимал, что в случае присутствия бандитов в доме, предъявление белой фуражки с красными кантами от Батуры, как и вообще появление вооруженного человека, будет стоить головы нашему разведчику и вызовет перестрелку, результаты которой мы узнаем потом. Я не помню ни имени, ни фамилии того, кто осмелился пойти на такой подвиг. Все мы страшно волновались, пока наш разведчик шел по поляне к дому, пока он вошел туда, пока длилась тишина после того, как он вошел в дом, но, к счастью, все закончилось благополучно. Нашего разведчика встретила старушка - хозяйка дома, которая поверила ему, как посланнику Батуры, но со слезами сказала ему:
- Да, нам и так достается за Батуру, - но дала буханку хлеба и кувшин молока.
Как только вышел наш посланец из дома, он дал знак, и мы всем отрядом вошли в дом и потребовали от хозяйки накормить наш отряд. Она нехотя всем налила молока, дала по куску сала, хлеба. Мы поели и двинулись дальше на выполнение нашего задания.
Наряду с нашим отрядом в операции по поимке бандитов участвовали и другие комсомольские организации. Например, ячейка Госбанка. При выполнении операции, у какой-то мельницы, комсомольцы этой ячейки нарвались на бандитов, которые открыли против них пулеметный огонь, был ранен в руку комсомолец Павел Выховский. У него были повреждены сухожилия, что привело к анкилозу двух пальцев руки. После этой операции, я почему-то был переведен в комсомольскую организацию Госбанка, хорошо был знаком с Выховским и Ильичевым Леонидом Федоровичем, будущим секретарем ЦК КПСС по идеологической работе, затем заместителем министра иностранных дел СССР. Но вскоре наша связь порвалась: Ильичев уехал в Москву, а Выховского я потерял из виду - он также исчез из Краснодара.
Что касается Ильичева, то с ним имели мы дело несколько лет тому назад, вот по какому случаю. Как-то вечером ко мне зашел мой друг Потыкян Борис Григорьевич. Он в молодые комсомольские годы работал подмастерьем литейщика на заводе Кубаноль, где Д.Ф.Ильичев был его мастером. В то время Борис Григорьевич совсем плохо знал русский язык. Затем его выдвинули на работу в Азово-Черноморскую армянскую газету "Мурч и Мангах" ('Серп и молот'). На второй день начала Великой Отечественной войны, когда я по моблистку явился в Штаб Северо-Кавказского округа, в Ростов-на-Дону, во дворе этого учреждения я встретил моего друга Бориса Григорьевича в военной форме: он был военным цензором. После войны он оказался в Краснодаре и четверть века проработал директором Краснодарского типолитографии. Он пользовался большим авторитетом среди производственников. Однако кому-то надо было, чтобы он уступил свою должность. И вот, придя ко мне, Борис Григорьевич рассказывал, что ему покоя не дают, все спрашивают, когда он уйдет на пенсию, подталкивают, но если ему сейчас уйти с работы, то пенсия его будет маленькой ввиду низкой зарплаты. Я переживал с ним эту неприятность и вдруг вспомнил, что когда-то он работал с Л.В.Ильичевым. Я предложил написать ему письмо, но Борис Григорьевич сомневался в том, что Леонид Федорович вспомнит его, а если даже вспомнит, будет ли он реагировать на его письмо. Но я уговорил. Написали письмо, я отпечатал его на своей машинке, дал ему подписать и спрятал. Борис Григорьевич, улыбаясь, стал просить меня отдать письмо, чтобы бросить в почтовый ящик, но я, зная его колебания, сказал ему: 'Не беспокойся, завтра я сам его отправлю'. И действительно, письмо я отправил; не прошло и недели, как Бориса Григорьевича стали вызывать и в Крайисполком и в Крайком партии и спрашивать: почему он жаловался, разве кто-то снял его с работы (между прочим, когда составляли письмо, Борис Григорьевич, тоже говорил мне: "Ведь не сняли же меня с работы", а я ответил ему: "Когда снимут, будет уже поздно!"). Но после этого (по-видимому, звонка из ЦК КПСС) прекратились "прозрачные намеки", резко улучшилось отношение к нему, и он спокойно поработал еще несколько лет, за это время увеличилась его зарплата, а следовательно, и право на большую пенсию. Тогда он сам решил уйти с работы. Чтобы завершить рассказ о Б.Г.Потыкяне - комсомольце двадцатых годов и старейшем большевике Кубани, скажу о его скромности. Будучи коренным краснодарцем, десятки лет жившим с семьей в Краснодаре и работавшим на руководящей работе, он не имел квартиры. Его жена - Вера Григорьевна - жаловалась мне, что он ничего не делает, чтобы им дали квартиру. Уже много лет жил он в двух очень маленьких комнатах, во дворе типолитографии, где работал. Когда я спросил его, чем объяснить такую инертность к личным вопросам и к своей семье, он объяснил, что пока ему некогда, вот пойдет на пенсию, тогда будет добиваться квартиры. Но я ему сказал, что если он не добьется квартиры, пока занимает ответственный пост, то после перехода на пенсию это будет гораздо трудней. Однако он так и не поднимал вопроса о квартире и "очередь" за три десятка лет не дошла до него, пока он не вышел на пенсию, оставаясь в той же квартире во дворе типолитографии. И вдруг однажды, зайдя ко мне, он с улыбкой сообщил: - "А я квартиру получил!". 'Как же ты получил квартиру'? - спрашиваю я. Он мне рассказал удивительную хитрость, совершенно не похожую на него (по-видимому, это была чья-то рекомендация): он зашел в председателю районного исполкома Совета, назвал его по имени-отчеству и спросил:
- Ну, когда же вы мне дадите квартиру?
Председатель райисполкома стал ему отвечать формально, сухо:
- Вам же известен порядок распределения квартир? Когда подойдет ваша очередь, тогда дадут вам квартиру!
Тогда мой скромный друг, "классически" подготовленный кем-то, говорит:
- А вы получили свою квартиру в доме ? таком-то по улице такой-то, а затем другую, по ул. такой-то, в доме ?:, затем третью, в которой Вы сейчас живете, по ул. такой-то, дом ?:, квартира ?: И все это у Вас по очереди?
- Довольно! - воскликнул председатель райсовета, нажав на кнопку звонка. Когда вошла секретарь, он предложил ей оформить протокол заседания президиума Совета путем опроса членов презудиума, с резолюцией: 'Предоставить тов. Потыкяну квартиру из 3-х комнат!'
Я был крайне удивлен и спросил:
- Откуда ты узнал, что председатель райсовета получил квартиру трижды? - спросил я.
На что Борис Григорьевич ответил:
- Из телефонных книжек! Они же переиздаются через каждые 2-3 года, а в них указывается адрес квартиры владельца телефона!
Но я не сомневался, что это была чья-то умная подсказка. Председатель райсовета понял, что если все это будет предано огласке, то вряд ли он сможет оправдаться, тем более, что старые квартиры наверняка передал родственникам, конечно, не соблюдая никакой очереди!
Вернемся к нашему отряду ЧОН. Завершив свой поход в Абинский и Крымские леса, наш отряд прибыл в станицу Абинскую, где был намечен митинг в связи с окончанием нашего похода. Совсем рядом от площади, как стало нам известно, сидел кем-то схваченный главарь банды Батура, к которому пыталась попасть его жена. Митинг проводил заместитель председателя районного Совета депутатов. Он поздравил нас с окончанием нашего похода, от имени райсовета объявил благодарность. На митинге выступали еще двое или трое, затем мы выстроились и с дружными песнями, под Красным знаменем нашей ячейки пошли на железнодорожную станцию, чтобы вернуться в Краснодар. На станции наш командир Самур обратился к начальнику, чтобы узнать, когда пойдет товарный эшелон на Краснодар. Но последний предупредил, что без билетов не разрешит нам сесть в поезд, хотя бы товарный. Это вызвало недовольство коммунаров:
- Билет, билет и нам билет! - шутили ребята, хотя и по существу было очень обидно: мы выполняли задание штаба ЧОН КЧО, нам не было отпущено ни продовольствие, ни средств для передвижения, ни, тем более, обмундирование. За две недели окончательно оборвались, истрепали свою обувь, утомились, не были в бане, а теперь нам предлагают пешком пройти от Абинской до Краснодара, то есть, около 60 км! Возмущались мы все, хотя и начальник станции по-своему был прав: действовала новая экономическая политика, согласно которой исключался бесплатный проезд по железной дороге. Прибыл какой-то эшелон-порожняк. Самур дал команду занять один из товарных вагонов. Начальник станции задерживал отправку поезда, требуя освободить вагон. Но убедившись, что мы не выйдем из вагона, он отправил поезд. По прибытии в Краснодар наш эшелон остановили у железнодорожного моста. Когда мы открыли дверь вагона и осмотрелись вокруг, то заметили, что наш вагон окружен войсками транспортного ГПУ. Они потребовали от нас выйти из вагона и сдать оружие. Нашему возмущению не было границ! Некоторые, не ожидая никаких распоряжений, защелкали затворами, а вслух крикнули: 'Не дадим арестовывать Красное знамя!'. Командир, прибывший для нашего задержания, задумался: как быть? Молодые сумасбродные ребята действительно могут открыть огонь! Между тем коммунары продолжали возмущаться:
- Кого Вы хотите арестовать? Отряд комсомольцев, коммунаров ЧОН? Наше знамя? А ну, подойдите ближе!
Командир войск транспортного ГПУ понял, что если он не уступит, не миновать перестрелки, будут невинные жертвы. Тогда он предложил нашему командиру пойти с ним в транспортный отдел ГПУ, где разберутся. Мы все вышли из вагона и пошли за нашим командиром Самуром. На вокзале, в ТО ГПУ, Самура продержали долго. Но мы решили без него не расходиться. Наконец, он вышел и, смеясь, обратился к нам:
- Билет, билет и нам билет!
Оказывается, начальник станции Абинска за то, что мы не подчинились ему и не вышли из вагона, позвонил в Краснодар в ТО ГПУ и доложил, что с эшелоном едут какие то вооруженные бандиты. Когда в ТО ГПУ убедились, с кем имеют дело, нас отпустили. Участники похода после возвращения в Краснодар сфотографировались, этот снимок хранится у меня дома. Но было очень досадно, что среди настоящих участников похода при фотографировании подсели "мухи", люди, не имевшие никакого отношения к этой операции.
Через несколько дней после возвращения отрядов ЧОН, в Краснодаре, на ул. Мира (бывш. Пролетарской ул.), в одноэтажном доме на месте нынешнего магазина обуви, состоялся суд над пойманными бандитами, которые понесли заслуженное наказание. На этом бандитизм на Кубани прекратился.
Лет 6-8 тому назад неожиданно явился ко мне Самургашян, который в то время жил в Ростове-на-Дону, и попросил фотографию нашего отряда, чтобы заверить имена участников похода, так как он встретил бывшего адъютанта начальника штаба ЧОН КЧО. Тот заверил имена и фамилии участников похода на обороте фотокарточки собственноручно, а его подпись, в свою очередь, заверили в милиции. Еще через два-три года после этого вновь взяли (А.Тумасов) эту фотографию для размножения. Причем, почти стертую рукопись карандашом адъютанта начальника штаба в научной лаборатории милиции восстановили, применив какой-то необычный способ. Один экземпляр фотоснимка передали в музей революции, который находился на Красной улице, на месте нынешнего универмага между улицами Гоголя и Карасунской (ныне Чапаева).
Хотелось отметить еще один момент, связанный с походом нашего отряда на борьбу с бандитизмом на Кубани. В б0-х годах ко мне зашел Андрей Тумасов и от имени Самургашяна предложил написать (совместно с Самургашяном) историю нашего похода. Я сказал, что большого значения этому походу я не придаю, да и много прошло уже времени, стерлись в памяти некоторые, заслуживающие внимания, события. Наконец, почему мне быть соавтором? Если Самургашян проявил инициативу, пусть пишет сам, при чем же я? На это Андрей Тумасов ответил:
- Как же? Он ведь был командиром, а ты комиссаром отряда!
- Я рассмеялся: какой же из меня 'комиссар'? Чего выдумывать?
- Как же не комиссар? Ведь ты вел беседы, читал газеты ребятам?
Однако я не дал своего согласия быть соавтором воспоминаний Самургашяна, так как у нас в отряде не было никакого комиссара. Мне показалось, что мое соавторство нужно было Самургашяну, чтобы облегчить издание таких воспоминаний.
Аналогичное предложение стать "соавтором" было сделано мне со стороны одного из моих товарищей по комсомолу, назовем его "К". Он зашел ко мне и говорит:
- Ваня, давай напишем воспоминания о Хакурате?
- Как же я буду писать воспоминания о Хакурате, если я его не знал? - отвечаю я ему. На что он возразил:
- Как же ты не знал его, когда он знал тебя?!
Что оставалось мне сказать ему, если он хорошо знал, что Хакурате - известный партийный работник, один из организаторов Адыгейской автономной области, первый секретарь обкома партии, и, конечно, он не мог знать какого-то мальчишку в 15-16 лет, тем более придавать ему какое-то значение. Но я и не представлял и того, а что он может писать о Хакурате?

Депо Краснодарского городского трамвая

В начале 20-х годов в Краснодаре были безработные . В городе существовала Биржа труда (на углу Красной и Ворошилова или Рабфаковской). Ввиду сокращения штатов в Горкоме РKCM я оказался безработным. Устраиваться на работу было очень трудно, хотя для молодых людей предоставляли преимущество - "бронь". Вдруг стало известно, что в 'Гортрамвае' открылась вакансия на рабочих по ремонту пути. Но, поскольку я еще не достиг совершеннолетия, меня не должны были брать на такую тяжелую работу. Однако я просил направить меня все же в 'Гортрамвай', а там, мол, я договорюсь. Я получил направление, явился к главному бухгалтеру Шульженко. Это был человек высокого роста, худощавый, с рыжеватыми волосами, 50-60 лет. Он взял у меня направление, посмотрел поверх очков на меня и спросил?
- А сколько тебе лет?
Я наврал: восемнадцать... Тогда он задал вопрос:
- А ты какого года рождения?
На это я быстро сориентировался: '1905-го!'.
Вместо того, чтобы спросить у меня документы, подтверждающие мой возраст, Шульженко, как истинный бухгалтер, стал считать на счетах, получилось...18! Я был принят на работу по ремонту пути. В первое время я работал в бригаде по ремонту пути. Мне поручалось за ночь разобрать мостовую, выложенную из камней по Красной улице в форме квадратов, откопать шпалы, а также вытащить костыли (после прекращения движения) и подготовить путь к замене шпал. Утром к шести часам подходили рабочие, которые огромными клещами, с двух сторон, по команде "раз, два - взяли!", поднимали рельсы и ставили их справа и слева. Одновременно выбрасывали старые подгнившие шпалы, на их место ставили новые, после укладки рельсов на новые шпалы, с двух сторон просверливали в них дыры для костылей, которые забивали тяжелыми молотами. После этого шпалы засыпали землей, утрамбовывали, а в это время уже начиналось движение трамваев. За очистку одного звена (от стыка до стыка) от камней, земли, освобождение шпал от костылей, мне платили 6 рублей 50 коп. Примерно, в это время я купил себе шерстяные брюки за 8 рублей. Кстати отмечу, что эти брюки в несколько дней прохудились. Тогда я зашел в правление ЦРК (центрального рабочего кооператива) "Основа", показал их, рассказал в каком магазине я их купил, и они, несмотря на то, что у меня не было товарного чека, взяли брюки и вернули деньги!
Работа по ремонту пути трамвая была не менее тяжелой, чем работа землекопа на дамбе Кубани, но здесь была солидная зарплата, в то время как на земляных работах нам давали натурой один килограмм белого хлеба. Впрочем, я оставался на ремонте пути недолго. Меня перевели на "канаву", над которой ставили трамвайные вагоны и ремонтировали их (разбирали моторы и передавали в моторный цех, снимали коллекторы, заменяли контакты, подтягивали гайки, заменяли буксы и т.п.). Моим учителем на ремонтной канаве был слесарь высшего разряда (9-го разряда) Иван Иванович. Мы были "универсальные" мастера, выполняли не только слесарные, но и электромонтажные работы. Эта работа мне нравилась, я шел на работу охотно и не спешил домой после ее окончания. В обеденный перерыв я читал рабочим газеты, сообщал различные новости. Они охотно слушали мою информацию, задавали много вопросов, нередко подзадоривали меня критическими репликами. Особенно часто любил задевать меня старейший, лучший токарь депо Арсентий Иванович Зуев. Однажды, когда я прочел какую то статью о бесплатном лечении в нашей стране, он перебил меня:
- Вы говорите о бесплатном лечении... а вот нашему рабочему (фамилию его я позабыл) жене которого врачи выписали патентованное лекарство, отказали в нем. Какое же это бесплатное лечение?!
На мой вопрос: а обращались ли в городские органы здравоохранения, Арсентий Иванович махнул рукой: 'Это только разговоры, нашему брату не видать бесплатного лечения!' Я попросил рецепт у рабочего, которому не дали патентованное лекарство, сходил в горздравотдел, который в то время находился на территории нынешней краевой клинической больницы. Расспросил, к кому нужно обратиться по вопросу получения патентованного лекарства. Сказали, что этим вопросом ведает зав. горздравотделом. Эту должность в то время занимал рабочий-выдвиженец Колесников, который не имел никакого медицинского образования. Но его заместителем был очень опытный врач Лукьянский. Выслушав мою просьбу, Колесников посовещался с Лукъянским, изыскал возможность удовлетворить мою просьбу, но сказал, что с патентованными препаратами имеются определенные трудности. Однако мне выдали нужное лекарство, я с ним пришел домой. На следующий день, во время обеденного перерыва, Арсентий Иванович вновь обратился ко мне с вопросом:
- Ну, что, Ванюша, достал патентованное лекарство?
- Нe дали, - говорю я, - сказали, что можно заменить другим отечественным препаратом. Услышав мой ответ, Арсентий Иванович стал иронизировать:
- Ну, мы же тебе говорили, теперь ты убедился, что патентованного лекарства нам не видать!
Тут я дальше не выдержал, засмеялся, достал из кармана флакон оранжевого цвета и вручил, рабочему, жене которого было выписано это средство. Арсентий Иванович и его сторонники были сконфужены, на некоторое время воцарилось тягостное молчание, затем Арсентий Иванович посмотрел на меня и говорит: 'Ах ты, плут! Разыграл-таки нас!'

Смерть В.И.Ленина

На проводимых мною политинформациях во время обеденного перерыва рабочие всегда интересовались состоянием здоровья В.И.Ленина, не пропускали ни одного бюллетеня, чтобы не прочитать о здоровье вождя. В последние месяцы 1923-го, даже в начале 1924 года, в сообщениях ТАСС говорилось об улучшении его состояния, поэтому было совершенно неожиданным и потрясающим, когда вдруг 21 января 1924 года радио сообщило о кончине великого и любимого вождя партии, народа и прогрессивных людей всего мира. Эта потеря была личным горем миллионов. Чтобы в какой-то мере возместить эту потерю, ЦК РКП(б) обратился к рабочему классу с призывом вступать рабочим 'от станка' в ряды ленинской партии. На этот призыв немедленно ответили рабочие, тысячами подавая заявления в ряды партии. За несколько дней вступило свыше 240 тысяч рабочих.
В этот год управляющим Краснодарского городского трамвая был Иван Федорович Щербаков - старый коммунист (кажется, с 1918 года), который уже ряд лет занимал эту должность. Он пользовался среди рабочих большим авторитетом. В 1923 г. появился у нас секретарь партячейки, всеобщий любимец трамвайщиков, особенно молодежи, Николай Журавлев. Он приехал к нам из Воронежа. Отчества его никто не знал, так как все его называли просто "Коля". Он был низкого роста, худенький, как бы "миниатюрный" человек, с густой шевелюрой черных, как сажа, волос. Он всегда был в веселом настроении, очень добрый ко всем рабочим.
Однажды, когда я работал под вагоном в канаве, Журавлев подошел ко мне и говорит:
- Ванюша, ты не хочешь подать заявление в партию?
Я был удивлен такому вопросу, так как считал, что как комсомолец, я должен быть передан в партию, когда исполнится 24 года. Мне же только исполнилось 18 лет...
- Ничего, как закончишь смену, зайди в ячейку, поговорим.
После смены я поднялся на второй этаж управления, где помещалась партячейка. Журавлев разъяснил мне суть дела, и я тут же написал заявление о принятии меня в кандидаты в члены РКП (б), а 24 апреля 1924 г. на районной партийном собрании Краснодубинского района г. Краснодара (ныне Октябрьский район) я был принят в кандидаты партии 'по ленинскому призыву'. Собрание проходило в длинном одноэтажном помещении с дощатыми стенами и, кажется, на земляном полу, на месте, где позже построили современный железнодорожный клуб (во время ВОВ немецкие захватчики дотла спалили это мирное здание, но после войны обо было восстановлено и стало намного краше, чем раньше). На этом собрании председательствовала видный деятель партии и государства, член коммунистической партии с 1903 года, Розалия Самойловна Землячка. Я был бесконечно счастлив вступлением в родную партию, созданную великим Лениным, искренне думая над тем, как я оправдаю такое большое доверие ко мне. (В абсолютной искренности этих слов можно не сомневаться! - Ред.)
В моем "Партийном деле", которое было передано мне на хранение и хранится сих пор "Личный листок" учетно-распределительного отдела ЦК РКП(б), заполненный мною 11 апреля 1924 г., где имеются некоторые любопытные записи. Так, в графе 10-й 'Социальное и национальное происхождение' записано: 1) дед - ремесленник - грек, 2) отец - бухгалтер - армянин, 3) мать - домохозяйка - армянка. (В скобках скажу, что позже, как-то на партийном собрании областной совпартшколы, где я учился, секретарь парторганизации читал этот "Личный листок", как бы сокращая мои ответы: "Дед - грек, отец армянин, сам - русский", вызвав громкий, долго не прекращающийся смех. Но я не писал о себе "русский", а ответил лишь на вопрос: 'разговорный язык', которым я признал русский, не иначе как из гордости, что разговариваю по-русски. Но секретарь не стал расшифровывать мои ответы на поставленные вопросы и неожиданно вызвал такое веселье в зале). Далее, здесь же, в "Личном деле" автобиография, в которой сказано, что мой дед садовник, но садовником в действительности был дед по матери, а дед по отцу был ремесленником (портным), но затем ослеп и не работал. (По рассказам двоюродной сестры автора - Ады Артемовны Меликовой, дед ослеп потому, что работал портным по золоту. - Ред.)
В личном листке перечислены рекомендующие: Меликова Ада Артемовна, член партии с 1920 года, партбилет ? 237748, и Кравченко Денис Ефимович, член партии также с 1920 года, партбилет ? 404994 (во время "расцвета" 'культа личности' он 'исчез', говорили, что его арестовали как врага народа ('английского шпиона'!).
В графе "Заключение ячейки" красными чернилами, каллиграфическим почерком выведено: "Постановили принять, голосовали единогласно как рабочего от станка. Протокол ? 12 от 23 апреля 1924 года. Секретарь ячейки (подпись неразборчива). Следующая графа: 'Постановление (Рай) Узкома' Протокол ? 43 от 18/VIII-24г. (заполнено красными чернилами): Принять в кандидаты на 6 месяцев как рабочего". Затем, с нового абзаца, записано другим почерком, черными чернилами: "Постановление бюро райкома утвердило общерайонное партийное собрание, протокол ? 16 от 23/VIII-24 г.". 1/IX-I924г. Секретарь Парткома (подпись неразборчива). Печать Краснодубинского райкома РКП (б). Ниже этой записи графа: "Постановление Окружкома" ? 24, 4 ноября 1924 г. "Согласиться с отнесением к 1-й группе. 26 ноября 1924 г. зав.учетным отделом Кубанского Окружкома РКП (б) Ступников. Печать Кубанского Окружкома РКП (б) Юго-восточного края. Добавлю: со Ступниковым я работал в Кубано-Черноморском, областном, затем Окружном комитете РКП (б). Это был спокойный, добрый человек, никогда не повышающий голоса. Мне было интересно видеть его на работе в Краснодарском крайкоме КПСС спустя десятки лет - в 60-х годах, но как жаль, что не пришлось с ним говорить, а второй встречи не случилось: он исчез, наверное, ушел из жизни, ему уже было много лет.
В Краснодарском гортрамвае я работал с перерывами: с августа 1923 по август 1924 года чернорабочим по ремонту пути; с 20 июня по 14 ноября 1925 года - подручным слесаря и с 5 декабря 1925 года по 1 марта 1926 года подручным слесаря (справка Правления Объединения "Воэльтрам". Управление трамвая от 1 августа за ? 2132).
Когда истек мой кандидатский стаж, я был уже совпартшкольцем, но проходил производственную практику в депо гортрамвая и там же в это время состоял на партучете. 25 июня 1925 года я подал заявление в партячейку гортрамвая перевести меня из кандидатов в действительные члены партии. В моем личном партийном деле хранится бланк заявления, внизу которого имеется графа: "Заключение комиссии по проверке полит. знаний". Эта графа была заполнена чернилами: "Политически развит средне, в вопросах ориентируется". Комиссия - три подписи и дата - 18 августа 1925 года. На обороте бланка подписи рекомендующих. Их было пять - все трамвайщики, все члены партии с 1920 рода: Арсентий Алексеевич Бойко (кузнец), у которого некоторое время я был молотобойцем, Д.В.Басов - токарь, М.Козин - маляр, Бабурин - плотник и Франц Янович Макевич (работал в мастерских, но не помню его специальности). Зав. учетом райкома заверил подписи рекомендующих и скрепил печатью райкома партии. Затем ниже графа: "Заключение общего собрания ячейки" - "принять в члены РКП (б) как вполне подготовленного товарища". 22 июня 1925 года (протокол ? 15,  2). Секретарь ячейки - подпись /неразборчива/. Ниже опять графа: "Постановление Краснодубинского Райкома РКП (б)" от 26 августа 1925 г. "перевести в члены РКП (б)", (протокол ? 10, ).Секретарь райкома - подпись, печать райкома.
Работая в депо гортрамвая подручным слесаря, я поступил в Вечерний рабочий техникум на электромеханическое отделение (он занимал здание Сельскохозяйственного института - нынешнего института физкультуры). Несмотря на то, что мы учились без отрыва от производства, всех нас зачисляли на стипендию. Но, как это ни смешно, очень было тяжело носить эту стипендию домой, особенно мне, жившему на Карасунском канале - на расстоянии 14 кварталов. Дело в том, что стипендия состояла из натуральных продуктов: муки (40 кг), мяса, подсолнечного масла и др. Учился я очень охотно, полюбил электромеханику, успешно окончил первый курс, стал учиться на втором, но мне не повезло: перевели на сменную работу, и я лишился возможности посещать занятия. Несколько раз я пытался добиться остаться на дневной работе, но это мне не удалось, и я был вынужден оставить учебу. На память осталось в моем деле удостоверение за ? 1220 от 14 декабря 1923 г. о том, что я являюсь слушателем Вечернего рабочего техникума. На производстве - в депо трамвая - ко мне относились очень хорошо, способствовали в получении образования. Партийная ячейка выхлопотала в Кубано-Черноморском обкоме партии направление на учебу. Меня откомандировали в Ленинградский лесной политехнический институт. Второе такое направление было выдано члену партии с 1918 года поляку Лянцкоранскому, и мы поехали в Ленинград вместе.
В Ленинграде меня поместили в общежитии в Смольном институте, там же, в подвале была столовая, где я питался. Лянцкоранский был помещен в другое общежитие. Мы прибыли в Ленинград раньше, чем следовало. Целый месяц ждали работы мандатной комиссии. Мои деньги были на исходе, хотя я жил очень скромно. Долго не думая, я зашел в Северо-Западное Бюро ЦК ВКП (б), которое находилось здесь же, в Смольном, расспросил к кому надо обратиться за материальной помощью приехавшему на учебу. Мне показали комнату, где сидели несколько человек, один из которых занимался такими вопросами. Он был одет в кожаную куртку, рядом с ним на столе стояла кожаная фуражка, это был человек средних лет. Он выслушал меня (откуда я, куда и зачем приехал), затем не без любопытства и лукавства переспросил:
- Так как кончились твои деньги? Может, ты транжиришь их направо и налево?!
Я принял эти слова всерьез и начал рассказывать, что я обедаю в столовой Смольного, беру гречневую кашу, ржаной и ситный хлеб (все это я ел впервые в столовой Смольного!), суп или борщ. Он снова улыбнулся и говорит:
- Ну, что же, если действительно кончились твои деньги, придется дать!
Достал какую-то книгу, записал, дал мне расписаться и тут же из сейфа достал и дал мне какую-то сумму денег. Я поблагодарил его и вышел, будучи абсолютно уверенным, что все это так и должно быть!
Я любил походить по Ленинграду, но каждый раз возвращался на Московский вокзал, откуда легко находил Смольный или, чаще, садился на трамвай и приезжал к Смольному институту. А Московский вокзал я находил по памятнику Александру III, восседавшему на коне, на пьедестале которого было высечено четверостишие Демьяна Бедного под названием 'Пугало':

Мой сын и мой отец при жизни казнены,
А я пожал здесь удел бессмертного коня,
Торчу здесь чугунным пугалом для страны,
Навеки сбросивший ярмо самодержавия.

Вот это самое ""Пугало" было моим ориентиром. И вот однажды я покрутился возле Московского вокзала и потерял мой ориентир. Недалеко от этого места находилась стрелочница трамвая, старая женщина. Я подошел к ней и спрашиваю:
- Скажите, пожалуйста, где здесь "Пугало"?
- Какое "Пугало", - недоумевала она?
- Памятник Александру III, говорю ей, она рассердилась на меня:
- Ты сам пугало, царя-батюшку называешь таким словом!
Но сказав это, старушка улыбнулась и начала интересоваться, кто я, откуда, далеко ли Кубань и что собой представляет этот край. После окончания нашей беседы, которая прерывалась при подходе трамваев, когда ей нужно было переводить стрелки, я распрощался и ушел.
Однако мне не суждено было остаться в Ленинграде. Мандатная комиссия отклонила кандидатуру Ляцкоранского, как великовозрастного (ему было больше 35 лет). Из-за солидарности к нему я также забрал свои документы, и мы с ним поехали домой. Не скажу, что когда-либо я сожалел об этом: лесной институт мне не понравился. Не успели мы доехать до Ростова-на-Дону, как узнали из газет о большом наводнении в Ленинграде, равное которому было 100 лет тому назад - в 1824 году!
Вернувшись в Краснодар, я по-прежнему, работал в депо трамвая, на ремонтной канаве, работал охотно, с удовольствием, хотя не оставил желания учиться. Это мое желание постоянно поддерживалось комсомольской и партийной организацией. В августе 1924 года ячейка РЛКСМ ? гортрамвая обратилась в подотдел нацмен Окружкома РКП (б) с письмом, в котором сказано, что: 'Ячейка характеризует тов. Акопова Ивана как члена РЛКСМ с 1922 года, который за время пребывания в рядах комсомола показал себя вполне выдержанным и способным товарищем. Тов. Акопов работает на предприятии с 1923 года августа месяца, за это время показал себя как хорошего способного работника: был активным членом РЛКСМ. В данное время Акопов имеет сильное желание учиться, а посему ячейка ходатайствует об откомандировании тов. Акопова в рабочий факультет. Секретарь Коростылев, член бюро А.Кононенко'.
Но на рабочий факультет я не попал, мне дали направление в Кубано-Черноморскую советско-партийную школу II ступени, где я проучился два года - с 1924 по 1926 гг. Из совпартшколы периодически нас посылали на производственную практику в районы Кубани. Особенно врезалась мне в память работа в Ладожеском, Устъ-Лабинском, Брюховецком районах. Поскольку прошло слишком много времени и многое позабылось, сохранившиеся документы способствуют восстановлению последовательности событий.
Как видно из удостоверения, выданного Краснодарской партшколой II ст. от 20 декабря 1924 г. за ? 664, 'Тов. Акопов Иван командируется в распоряжение Медведевского райкома РКП (б) Кубанского округа для 4-х недельной практической работы. По истечению срока работы Акопов Иван имеет право на 2-х недельный отдых в месте по его личному усмотрению. Срок отпуска 31 января 1925 г. Основание: Циркуляр Окружкома ? .Зав школой - подпись. Секретарь подпись. Печать'.
На производственной практике мы устраивались на частных квартирах. В ст. Медведевской я устроился на квартире одной старушки. Она назначила мне плату за квартиру и полное питание на 8 рублей в месяц. Кормила очень заботливо, вкусно, обильно и все была недовольна тем, что я якобы мало ем. В действительности это было не так: она жарила яичницу из 8 (восьми!) яиц, на свином сале, куски которого занимали одну треть сковородки. Кроме того, на столе были прекрасного засола огурцы, помидоры, а также сметана, ряженка, ароматный пшеничный хлеб и, конечно, я не мог все это съедать. Обед и ужин были такими же обильными, но моя хозяйка считала, что она не оправдывает восемь рублей, которые я плачу ей за месяц!
В совпартшколе также кормили нас очень хорошо, одевали отлично (бобриковое пальто, ботинки "Скороход", костюмы и еще платили стипендию в семь рублей в месяц). Рабфаковцы были обеспечены сравнительно хуже, завидовали нам и называли "советскими юнкерами!". Преподаватели совпартшколы были с солидным марксистским и общетеоретическим и культурным багажом. Учили нас, главным образом, на трудах классиков - Маркса, Энгельса, Ленина, а также Плеханова и других марксистов, решениях партийных съездов и конференций. Особенно большой интерес у меня вызывала философия. Все окончившие совпартшколу были распределены в разные районы и разъехались в разные стороны. В Краснодаре работал лишь Петр Варуха, с которым мы в совпартшколе жили в одной комнате. Он был ректором сельскохозяйственного института, имел большой авторитет, но затем внутренние невидимые пружины стали трясти его, пока в 1972 году он не вышел на пенсию, а в 1975 году - скончался.
Обучаясь в совпартшколе, я не терял связи с гортрамваем: в летние каникулы, иногда в период производственной практики я зачислялся на работу. Так, например, во время моей временной работы в депо трамвая, 9 октября 1925 года, как видно из сохранившегося извещения Краснодубинского райкома партии, я был направлен на курсы по переподготовке пропагандистов (подписали этот документ секретарь райкома Шостак и зав.агитпропом Туварев).
21 сентября 1925 г. постановлением бюро ячейки гортрамвая мне была выдана такая характеристика:
"Дана сия курсанту Краснодарской партийной школы II ст.1-го курса т. Акопову И.Э. в том, что он с 1-го июня с.г. по 1 октября 1925 г. был прикреплен Краснодубинским райкомом РКП (б) в нашу ячейку и выполнял ответственную работу по руководству краткосрочной школой политграмоты. На работе в ячейке, а также на производстве (где работал в качестве подручного слесаря) он проявил себя с хорошей стороны и к работе относился аккуратно. Политически развит хорошо и в политических вопросах ориентируется. Вполне выдержан и дисциплинирован. Отношение к беспартийным и к своим товарищам хорошее. Бюро ячейки констатирует, что в дальнейшем т. Акопов вполне сможет вести самостоятельную работу. Секретарь ячейки РКП (б) при гортрамвае (Левшин)".
Такую же характеристику дала мне партячейка гортрамвая за время работы там в период зимних каникул и весенней сессии 1926 года.
Кубанский Окружком РКП (б) часто привлекал меня к различный хозяйственно-политическим кампаниям. Например, как видно из удостоверения, выданного мне Горяче-Ключевским райисполкомом 5 января 1926 г. за ? 1623, я был уполномоченным Окружного исполкома по Горяче-Ключевскому району. Очень часто окружком партии использовал меня по работе среди национальных меньшинств (обычно употреблялась сокращенная форма - нацмен), главным образом, среди армян, которых было много как в г. Краснодаре (28 000), так и в районах Кубани. В городе был клуб 'Нацмен', который имел не то 16, не то 18 национальных секций - армянская, грузинская, азербайджанская, греческая, польская, айсорийская и др. Этот клуб помещался на углу Красной и Чапаева улиц, на месте нынешнего здания магазина подписных изданий. Другими центрами работы среди нацменьшинств были полная средняя армянская школа по ул. Красной, 4, где в настоящее время размещена Краевая публичная библиотека имени А.С. Пушкина, а также неполная средняя армянская школа, которая помещалась на Коммунаров, недалеко от ул. Гоголя (кажется, в настоящее время там нет никаких учреждений). Одним из таких центров представляла амбулатория нацмен, которую возглавлял доктор Паносян (образование не то швейцарское, не то французское), армянские секции при клубах строителей, грузчиков, греческая школа на углу Шаумяна и Ленина, в Ростове-на-Дону издавалась армянская газета "Мурч и Мангах" ("Серп и Молот"), проводились и многие другие виды работы среди национальных меньшинств Краснодара и края. Ослабление работы среди национальных меньшинств, в частности армян, можно было предвидеть, так как многие уехали в свои республики, но прекращение этой работы привело к тому, что национальные меньшинства искали место встречи друг с другом. По этой причине, по наблюдениям многих, чаще стали собираться в армянской церкви, которая была на углу Красной и Советской улиц. Однако, после того, как церковь была ликвидирована ввиду заражения грибком деревянных частей, из которых она была построена, не стало места, где можно было собираться армянам, плохо владеющим русским языком или тем, которые жаждут услышать родную армянскую речь. Не потому ли так много армян стали собираться на кладбище, когда кого-либо хоронят? Таким образом, большая и очень важная работа по политическому и культурному воспитанию национальных меньшинств была постепенно прекращена. (Фото ?7).
Впрочем, в мою задачу входит рассказывать о прошлом. Весной 1925 года меня вызвали в подотдел нацмен Кубано-Черноморского окружкома РКП (б) и предложили выехать в некоторые районы по работе среди армян-беженцев войны 1914-1918 гг., в частности, по проведению землеустройства среди них, например, в Усть-Лабинской и Ладожской станицах. Для проведения этой работы со мной ехал беспартийный учитель Паносян, который помогал мне, когда я затруднялся в переводе некоторых слов с русского на армянский. Когда я делал доклады на армянском языке, он обычно сидел в президиуме собрания позади меня и моментально переводил нужное слово.
По окончанию работы по вопросам землеустройству беженцев-армян, я вернулся в Краснодар 25 мая 1925 года и на бюро армянской коммунистической секции подотдела нацмен Кубано-Черноморского окружкома РКП (б) сделал доклад о проведенной работе. 26 мая того же года за ? 4106 была дана мне, как совпартшкольцу, характеристика. В ней говорилось следующее.
"Настоящая дана слушателю Областной партийной школы II ступени в гор. Краснодаре тов. Акопову Ивану, каковой был командирован по заданию П/отдела нацмен Кубокружкома РКП (б) в Усть-Лабинский район для обследования и организации работы среди национальных меньшинств этого района, в том, что все возложенные на него обязанности, поручения, как видно из протокольного постановления бюро коммунистической армянской секции, им, Акоповым, выполнены аккуратно, добросовестно и своевременно.
Подотдел нацмен считает необходимым подчеркнуть впечатление, произведенное отчетным докладом сравнительно молодого тов. Акопова и полагает, что при условии должного руководства и умелого направления таковой может стать хорошим, дельным и ценным работником для партии.
Означенное подписью и приложением печати удостоверяется. Зав. п/отделом нацмен Кубокружкома РКП (б). Секретарь".
Наша учеба в совпартшколе завершилась. Комиссия окружкома партии в составе зав. агитпропотдела тов. Михаила Маслиева, зав. орготдела тов. Милехина, представителей окружкома ВЛКСМ и политпросвета (фамилии их не приведены в протоколе), зав. школой тов. Струева, зав. учебным отделом тов. Мильченко, секретаря комячейки тов. Рабченя и секретаря партшколы тов. Склярова приступила к распределению окончивших по районам. В отношении меня было сказано в протоколе: 'И. Акопов, рождения 1906 г., член ВЛКСМ (б) с 1925 г. и член ВЛКСМ с 1922 г. Подручный слесаря и электромонтер. Член бюро ячейки. По учлинии способности к учебе средние, усидчив, добросовестен. Все время работал в армкомсекции. Сам желает быть использованным в Краснодубинском районе на партработе.
Постановили: Командировать в распоряжение Краснодубинского района, рекомендовать в качестве секретаря комсомольской ячейки. Соответствующие подписи, печать'.

Крайсоюз потребобществ

После окончания мною совпартшколы Краснодубинские райкомы ВКП (б) и ВЛКСМ направили меня в Кубанское отделение Северо-Кавказского краевого союза потребительских обществ - Крайсоюз потребобществ, рекомендовав меня на работу секретарем комсомольской организации. Как видно из сохранившейся справки от 26 февраля 1927 года за ? 8511, здесь я работал один месяц регистратором, а затем стеклографистом. Службу оставил вследствие перевода по партийной линии.
В те годы секретари первичных организаций, не только комсомола, но и партии, зарплату за эту деятельность не получали и должны были совмещать выборную должность с какой-то оплачиваемой работой. Мне было предложено освоить профессию стеклографиста. Одно было неприятно: мастер, который учил меня этому делу, должен был оставить свою должность, как только я стану работать самостоятельно. Возможно, была какая-то причина, о которой я не знал, но я не замечал никакой неприязни ко мне, напротив, он относился ко мне очень хорошо, учил добросовестно, и я учился очень охотно. Стал работать самостоятельно спустя две или три недели. Я научился печатать на машинке с той минимальной быстротой, которая не допускает пересыхание напечатанного специальной лентой текста. Научился также писать специальными стеклографическими чернилами, овладел техникой этого нехитрого дела. Ко мне стали обращаться различные государственные учреждения с просьбой отпечатать сравнительно большим тиражом рекламы различных товаров, пригласительные билеты на торжественные собрания и т. п. Так, например, в 1926 году ко мне обратились из универмага "Кубторг" (в настоящее время в этом здании размещен универмаг "Детский мир"). Им нужно было срочно изготовить свыше двух тысяч экземпляров рекламных листовок. За один лист плата была одна копейка. Самое интересное то, что ни я, ни мои "клиенты" не обращались ни в какой крайлит! Я получал зарплату в 40 рублей, поэтому приработок был кстати. За названный заказ я получил 26 рублей, для выполнения которого работал с вечера до утра без перерыва. Чтобы представить себе, какова была реальная стоимость этих денег, скажу, что на эти 26 рублей я смог купить. 18 рублей я отдал за прекрасный прорезиненный плащ (и сейчас бы с удовольствием носил такой!), продукты питания стоили очень дешево, их на рынке было изобилие: Сенной, Новый и Старый базары обеспечивались продуктами "привозом" из станиц Кубани. Так, например, однажды я купил на Новом базаре (ныне "Кооперативный рынок") полную двуконную подводу, нагруженную арбузами и дынями всего за два рубля с доставкой на дом (до ул. Пролетарской - Мира и Карасунского канала - ул.Суворова! Мясо отличного качества стоило около 50 копеек, ведро яблок - 20 копеек, шерстяные брюки - 6-8 рублей и т.д. Однако, конечно, не так часто удавалось иметь такой приработок.
Комсомольская работа была мне хорошо знакома, я вошел в личные контакты с комсомольцами Крайсоюза, и дела у нас пошли неплохо. Я участвовал на заседаниях пленумов райкома комсомола, был делегатом районной конференции ВЛКСМ, избирался кандидатом в члены Краснодубинского районного комитета ВЛКСМ, был избран делегатом VIII партконференции Краснодубинского района с правом решающего голоса (Мандат ? 19 от 4 декабря 1926 года), но моя комсомольская работа была прервана с этого времени и навсегда:
 
Rambler's Top100 Армения Точка Ру - каталог армянских ресурсов в RuNet Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. Russian Network USA