Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
Помещение, где сидел англичанин, больше напоминало хлев, и пахло там потом, пылью, скотиной. 'Стоило десять лет учиться, чтобы оказаться в такой дыре", - думал он, рассеянно перелистывая химический журнал.
Однако отступать было некуда. Надо было следовать знакам. Всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы отыскать тот единственный язык, на котором говорит Вселенная, - для того и учился. Сначала он увлекся эсперанто, потом религиями и наконец - алхимией. И вот теперь он свободно говорил на эсперанто, досконально знал историю разных вер, однако алхимиком еще не стал. Да, конечно, кое-какие тайны он открыл, но вот сейчас намертво застрял и уже не мог продвинуться в своих исследованиях ни на шаг. Он тщетно пытался попросить помощи еще у какого-нибудь алхимика - все они были люди чудаковатые, думали только о себе и почти всегда отказывали в совете и содействии. Может быть, они так и не сумели постичь тайну Философского Камня и оттого замыкались в себе?
Англичанин уже истратил на бесплодные поиски часть отцовского наследства. Он ходил в самые лучшие на свете библиотеки, покупал самые редкие, самые важные книги по алхимии - и вот в одной из таких книг вычитал, что много лет назад знаменитый арабский алхимик побывал в Европе. Уверяли, что ему больше двухсот лет, что он нашел Философский Камень и открыл Эликсир Бессмертия. На англичанина это произвело сильное впечатление, но все бы это так легендой и осталось, если бы один его приятель, вернувшись из археологической экспедиции в пустыню, не рассказал ему о неком арабе, наделенном сверхъестественными дарованиями. Живет он в оазисе Эль-Фаюм. Ему, по слухам, двести лет, и он умеет превращать любой металл в золото.
Англичанин тотчас отменил все свои дела и встречи, собрал самые нужные и важные книги - и вот он здесь, в дощатом бараке, похожем на хлев, а за его стенами большой караван, который собирается идти через пустыню Сахару, и путь его будет пролегать мимо оазиса Эль-Фаюм.
'Я должен своими глазами посмотреть на этого проклятого алхимика", - подумал англичанин, и даже вонь верблюдов показалась ему в эту минуту не такой уж невыносимой.
Тут к нему подошел молодой араб с дорожными мешками за спиной и поздоровался с ним.
- Куда вы направляетесь? - спросил он.
- В пустыню, - отвечал англичанин и снова взялся за чтение.
Ему было не до разговоров: надо вспомнить все, что он выучил за десять лет; вполне возможно, что алхимик захочет проверить его познания.
Юноша тем временем достал из заплечного мешка книгу и тоже стал читать. Англичанин заметил, что книга испанская. 'Это хорошо", - подумал он, потому что по-испански говорил лучше, чем по-арабски. Если этот юноша тоже отправится в Эль-Фаюм, можно будет с ним поговорить в свободное время.


'Забавно, - думал тем временем Сантьяго, в очередной раз перечитывая сцену похорон, которой начиналась книга. - Вот уж почти два года, как я взялся за нее, а до сих пор не сдвинулся дальше этих страниц".
Рядом не было царя Мелхиседека, и все равно он не мог сосредоточиться. Кроме того, отвлекали его мысли о том, верное ли решение он принял. Однако он понимал главное: решение в любом деле - это всего лишь начало. Когда человек решается на что-то, то словно ныряет в стремительный поток, который унесет его туда, где он никогда и не помышлял оказаться.
'Отправляясь на поиски сокровищ, я и не предполагал, что буду работать в лавке, торгующей хрусталем. Точно так же этот караван может оказаться моим решением, но путь его так и останется тайной".
Перед ним сидел европеец и тоже читал книгу. Сантьяго он показался человеком несимпатичным: когда юноша вошел в барак, тот поглядел на него неприязненно. Это, впрочем, ничего - они все равно могли бы подружиться, если бы он не оборвал разговор.
Юноша закрыл книгу - ему ничем не хотелось походить на этого иностранца. Вынул из кармана Урим и Тумим и стал перебирать их.
- Урим и Тумим! - вскричал вдруг европеец.
Сантьяго поспешно спрятал камни.
- Не продаются, - сказал он.
- Да и стоят недорого, - ответил тот. - Обыкновенные кристаллы, ничего особенного. На свете миллионы таких камешков, однако человек понимающий сразу узнает Урим и Тумим. Но я и не подозревал, что они встречаются в этих краях.
- Мне подарил их царь, - ответил юноша.
Чужеземец, словно лишившись дара речи, дрожащей рукой достал из кармана два камня - такие же, как у Сантьяго.
- Ты говорил с царем, - сказал он.
- А ты ведь не верил, что цари говорят с пастухами, - сказал Сантьяго, у которого пропала охота продолжать беседу.
- Наоборот. Пастухи первыми признали Царя, когда его еще не знал никто в мире. Так что вполне вероятно: цари разговаривают с пастухами, - и англичанин добавил, словно опасаясь, что юноша не понял: - Об этом есть в Библии, в той самой книге, которая научила меня, как сделать Урим и Тумим. Бог разрешал гадать только на этих камнях. Жрецы носили их на золотых нагрудниках.
Теперь уж Сантьяго не жалел о том, что пришел на склад.
- Быть может, это знак, - промолвил, как бы размышляя вслух, англичанин.
- Кто сказал тебе о знаках? - интерес Сантьяго рос с каждым мгновением.
- Все на свете - знаки, - сказал англичанин, откладывая свою газету. - Давным-давно люди говорили на одном языке, а потом забыли его. Вот этот-то Всеобщий Язык, помимо прочего, я и ищу. Именно поэтому я здесь. Я должен найти человека, который владеет этим Всеобщим Языком. Алхимика.
Разговор их был прерван появлением хозяина склада.
- Повезло вам, - сказал этот тучный араб. - Сегодня после обеда в Эль-Фаюм отправится караван.
- Но мне нужно в Египет! - воскликнул Сантьяго.
- Эль-Фаюм находится в Египте. Ты откуда родом?
Сантьяго ответил, что он из Испании. Англичанин обрадовался: хоть и одет на арабский манер, а все же европеец.
- Он называет знаки везением, - сказал он, когда хозяин вышел. - О, если бы я только мог, то написал бы толстенную энциклопедию о словах 'везение" и 'совпадение". Именно из этих слов состоит Всеобщий Язык.
И добавил, что встреча его с Сантьяго, тоже обладающим камнями Урим и Тумим, была не простым совпадением. Потом осведомился, не Алхимика ли разыскивает юноша.
- Я ищу сокровища, - ответил тот и, спохватившись, прикусил язык.
Однако англичанин вроде бы не придал значения его словам и только сказал:
- В каком-то смысле - я тоже.
- Я и не знаю толком, что такое алхимия, - сказал Сантьяго, но тут снаружи раздался голос хозяина, звавшего их.


- Я поведу караван, - сказал им во дворе длиннобородый темноглазый человек. - В моих руках жизнь и смерть всех, кто пойдет со мной, потому что пустыня - особа взбалмошная и порою сводит людей с ума.
Готовились тронуться в путь человек двести, а животных - верблюдов, лошадей, ослов - было чуть ли не вдвое больше. У англичанина оказалось несколько чемоданов, набитых книгами. Во дворе толпились женщины, дети и мужчины с саблями у пояса и длинными ружьями за спиной. Стоял такой шум, что Вожатому пришлось несколько раз повторить свои слова.
- Люди здесь собрались разные, и разным богам они молятся. Я же признаю только Аллаха, а потому именем его клянусь, что приложу все усилия для того, чтобы еще раз одержать верх над пустыней. Теперь пусть каждый поклянется тем богом, в которого верует, что будет повиноваться мне, как бы ни сложились обстоятельства. В пустыне неповиновение - это гибель.
Раздался приглушенный гул голосов - это каждый обратился к своему богу. Сантьяго поклялся именем Христа. Англичанин промолчал. Это продолжалось дольше, чем нужно для клятвы - люди просили у небес защиты и покровительства.
Потом послышался протяжный звук рожка, и каждый сел в седло. Сантьяго и англичанин, купившие себе по верблюду, не без труда взобрались на них. Юноша увидел, как тяжко нагрузил его спутник своего верблюда чемоданами книг, и пожалел бедное животное.
- А между тем, никаких совпадений не существует, - словно продолжая давешний разговор, сказал англичанин. - Меня привез сюда один мой друг. Он знал арабский язык и...
Но слова его потонули в шуме тронувшегося каравана. Однако Сантьяго отлично знал, что имел в виду англичанин: существует таинственная цепь связанных друг с другом событий. Это она заставила его пойти в пастухи, дважды увидеть один и тот же сон, оказаться неподалеку от африканского побережья, встретить в этом городке царя, стать жертвой мошенника и наняться в лавку, где продают хрусталь, и...
'Чем дальше пройдешь по Своей Стезе, тем сильней она будет определять твою жизнь", - подумал юноша.


Караван двигался на запад. Выходили рано поутру, останавливались на привал, когда солнце жгло нещадно, пережидали самый зной и потом снова трогались в путь. Сантьяго мало разговаривал с англичанином - тот по большей части не отрывался от книги.
Юноша молча разглядывал спутников, вместе с ним пересекавших пустыню. Теперь они были не похожи на тех, какими были перед началом пути - тогда царила суета: крики, детский плач и ржание коней сливались с возбужденными голосами купцов и проводников.
А здесь, в пустыне, безмолвие нарушали лишь посвист вечного ветра да скрип песка под ногами животных. Даже проводники хранили молчание.
- Я много раз пересекал эти пески, - сказал как-то ночью один погонщик другому. - Но пустыня так велика и необозрима, что и сам поневоле почувствуешь себя песчинкой. А песчинка нема и безгласна.
Сантьяго понял, о чем говорил погонщик, хотя попал в пустыню впервые. Он и сам, глядя на море или в огонь, часами мог не произносить ни слова, ни о чем не думая и как бы растворяясь в безмерной силе стихий.
'Я учился у овец, учился у хрусталя, - думал он. - Теперь меня будет учить пустыня. Она кажется мне самой древней и самой мудрой из всего, что я видел прежде".
А ветер здесь не стихал ни на миг, и Сантьяго вспомнил, как ощутил его дуновение, стоя на башне в Тарифе. Должно быть, тот же самый ветер слегка ерошил шерсть его овец, бродивших по пастбищам Андалусии в поисках корма и воды.
'Теперь они уж больше не мои, - думал он без особенной грусти. - Забыли меня, наверно, привыкли к новому пастуху. Ну и хорошо. Овцы, как и каждый, кто странствует с места на место, знают, что разлуки неизбежны".
Тут ему вспомнилась дочка суконщика - должно быть, она уже вышла замуж. За кого? Может, за продавца кукурузы? Или за пастуха, который тоже умеет читать и рассказывать невероятные истории - Сантьяго не один такой. То, что он почему-то был в этом уверен, произвело на юношу сильное впечатление: может, и он овладел Всеобщим Языком и знает теперь настоящее и прошлое всех на свете? 'Предчувствие" - так называла этот дар его мать. Теперь он понимал, что это - быстрое погружение души во вселенский поток жизни, в котором судьбы всех людей связаны между собой. Нам дано знать все, ибо все уже записано.
- Мактуб, - промолвил юноша, вспомнив Торговца Хрусталем.

Пустыня песчаная иногда вдруг становилась пустыней каменной. Если караван оказывался перед валуном, он его огибал, а если перед целой россыпью камней - шел в обход. Если песок был таким рыхлым и мелким, что копыта верблюдов увязали в нем, - искали другой путь. Иногда шли по соли - значит, на этом месте было когда-то озеро, - и вьючные животные жалобно ржали. Погонщики спешивались, оглаживали их и успокаивали, потом взваливали кладь себе на плечи, переносили ее через предательский отрезок пути и вновь навьючивали верблюдов и лошадей. Если же проводник заболевал или умирал, товарищи его бросали жребий: кто поведет его верблюдов.
Все это происходило по одной-единственной причине: как бы ни кружил караван, сколько бы раз ни менял он направление, к цели он двигался неуклонно. Одолев препоны, снова шел на звезду, указывавшую, где расположен оазис. Увидев, как блещет она в утреннем небе, люди знали: она ведет их туда, где они найдут прохладу, воду, пальмы, женщин. Один только англичанин не замечал этого, потому что почти не отрывался от книги.
Сантьяго в первые дни тоже пытался читать. Однако потом понял, что куда интересней смотреть по сторонам и слушать шум ветра. Он научился понимать своего верблюда, привязался к нему, а потом и вовсе выбросил книгу. Это лишняя тяжесть, понял он, хоть ему и казалось по-прежнему, что каждый раз, как откроет он книгу, в ней отыщется что-нибудь интересное.
Мало-помалу он сдружился с погонщиком, державшимся рядом с ним. Вечерами, когда останавливались на привал и разводили костры, Сантьяго рассказывал ему всякие случаи из своей пастушеской жизни.
А однажды погонщик начал говорить о себе.
- Я жил в деревушке неподалеку от Эль-Кайрума. Был у меня дом и сад, были дети, и я согласен был жить так до самой смерти. Однажды, когда урожай был особенно хорош, мы на вырученные за него деньги всей семьей отправились в Мекку - так я выполнил свой долг верующего и теперь уж мог умереть с чистой совестью. Я всем был доволен.
Но вот задрожала земля, Нил вышел из берегов. То, что - казалось мне раньше - ко мне отношения не имеет, теперь коснулось и меня. Соседи опасались, как бы разлив не смыл их оливковые деревья, жена тревожилась за детей. Я с ужасом смотрел, как погибает все нажитое и достигнутое.
Земля после того перестала родить - мне пришлось добывать себе пропитание другим способом. Так я сделался погонщиком верблюдов. Тогда и открылся мне смысл слов Аллаха: не надо бояться неведомого, ибо каждый способен обрести то, чего хочет, получить - в чем нуждается.
Мы все боимся утратить то, что имеем, будь то наши посевы или самая жизнь. Но страх этот проходит, стоит лишь понять, что и наша история, и история мира пишутся одной и той же рукой.


Иногда встречались два каравана. И не было еще случая, чтобы у одних путников не нашлось того, в чем нуждались другие. Словно и впрямь все на свете написано одной рукой. Погонщики рассказывали друг другу о пыльных бурях и, сев в кружок у костра, делились наблюдениями над повадками пустыни.
Бывало, что к огню приходили и таинственные бедуины, до тонкостей знавшие путь, которым следовал караван. Они предупреждали, где нужно опасаться нападения разбойников и диких племен, а потом исчезали так же молча, как появлялись, словно растворяясь во тьме.

Вот в один из таких вечеров погонщик подошел к костру, у которого сидели Сантьяго и англичанин.
- Прошел слух, будто началась война между племенами.
Наступила тишина. Сантьяго почувствовал, что, хотя ни слова больше не было сказано, в воздухе повисла тревога. Еще раз убедился он, что понимает беззвучный Всеобщий Язык.
Молчание нарушил англичанин, осведомившийся, опасно ли это для них.
- Когда входишь в пустыню, назад пути нет, - ответил погонщик. - А раз так, то нам остается только идти вперед. Остальное решит за нас Аллах, он же и отведет от нас беду, - и добавил таинственное слово: - Мактуб.
- Ты напрасно не обращаешь внимания на караван, - сказал Сантьяго англичанину, когда погонщик отошел от них. - Присмотрись: как бы ни петлял он, однако неуклонно стремится к цели.
- А ты напрасно не читаешь о мире, - отвечал тот. - Книги заменяют наблюдения.

Люди и животные шли теперь быстрее. Если раньше они проводили в молчании дни, а собираясь на привале у костров, вели беседы, то теперь безмолвны стали и вечера. А потом Вожатый запретил разводить костры, чтобы не привлекать к каравану внимания.
Чтобы спастись от холода, путники ставили верблюдов и лошадей в круг, а сами ложились вповалку внутри его. Вожатый назначал вооруженных часовых, которые охраняли бивак.
Как-то ночью англичанину не спалось. Он позвал Сантьяго, и они начали прогуливаться вокруг стоянки. Светила полная луна, и Сантьяго взял да и рассказал англичанину всю свою историю.
Особенно потрясло того, что юноша способствовал процветанию лавки, где торговали изделиями из хрусталя.
- Вот что движет миром, - сказал он. - В алхимии это называется Душа Мира. Когда ты чего-нибудь желаешь всей душой, то приобщаешься к Душе Мира. А в ней заключена огромная сила.
И добавил, что это свойство не одних только людей - все на свете, будь то камень, растение, животное или даже мысль, наделено душой.
- Все, что находится на земле, постоянно изменяется, потому что и сама земля - живая и тоже обладает душой. Все мы - часть этой Души, но сами не знаем, что она работает на наше благо. Но ты, работая в лавке, должен был понять, что даже хрусталь способствовал твоему успеху.
Сантьяго слушал молча, поглядывая то на луну, то на белый песок.
- Я видел, как идет караван через пустыню, - сказал он наконец. - Он говорит с ней на одном языке, и потому-то она и позволяет ему пройти через себя. Пустыня проверит и испытает каждый его шаг и, если убедится, что он в безупречном созвучии с нею, допустит до оазиса. А тот, кто наделен отвагой, но не владеет этим языком, погибнет в первый же день пути.
Теперь оба глядели на луну.
- Это и есть магия знаков, - продолжал Сантьяго. - Я вижу, как проводники читают знаки пустыни, - это душа каравана говорит с душой пустыни.
После долгого молчания подал наконец голос и англичанин:
- Мне стоит обратить внимание на караван.
- А мне - прочесть твои книги, - отвечал юноша.


Странные это были книги. Речь в них шла о ртути и соли, о драконах и царях, но Сантьяго, как ни старался, не понимал ничего. И все же одна мысль, повторявшаяся во всех книгах, до него дошла: все на свете - это разные проявления одного и того же.
Из одной книги он узнал, что самые важные сведения об алхимии - это всего несколько строчек, выведенных на изумруде.
- Это называется 'Изумрудная скрижаль", - сказал англичанин, гордый тем, что может чему-то научить своего спутника.
- Но для чего же тогда столько книг?
- Для того, чтобы понять эти несколько строчек, - отвечал англичанин не слишком уверенным тоном.

Больше всего заинтересовала Сантьяго книга, рассказывающая о знаменитых алхимиках. То были люди, посвятившие всю свою жизнь очистке металлов в лабораториях: они верили, что, если в продолжение многих и многих лет обрабатывать какой-нибудь металл, он в конце концов потеряет все свойства, присущие ему одному, и обретет Душу Мира. И ученые тогда смогут постичь смысл любой вещи, существующей на земле, ибо Душа Мира и есть тот язык, на котором все они говорят между собой. Они называют это открытие Великим Творением, а состоит оно из двух элементов: твердого и жидкого.
- А разве недостаточно просто изучать людей и знаки, чтобы овладеть этим языком? - осведомился Сантьяго.
- Как ты любишь все упрощать! - раздраженно ответил англичанин. - Алхимия - наука серьезная. Она требует, чтобы каждый шаг совершался в полном соответствии с тем, как учат мудрецы.
Юноша узнал, что жидкий элемент Великого Творения называется Эликсир Бессмертия - он, помимо того что продлевает век алхимика, исцеляет все болезни. А твердый элемент - это Философский Камень.
- Отыскать его нелегко, - сказал англичанин. - Алхимики годами сидят в своих лабораториях, следя, как очищается металл. Они так часто и так подолгу глядят в огонь, что мало-помалу освобождаются от всякой мирской суетности и в один прекрасный день замечают, что, очищая металл, очистились и сами.
Тут Сантьяго вспомнил Торговца Хрусталем, который говорил, что когда моешь стаканы, то и сам освобождаешь душу от всякой пакости. Юноша все больше убеждался в том, что алхимии можно научиться и в повседневной жизни.
- А кроме того, - продолжал англичанин, - Философский Камень обладает поразительным свойством: крохотной части его достаточно, чтобы превратить любое количество любого металла в золото.
Услышав это, Сантьяго очень заинтересовался алхимией. Он подумал, что надо лишь немного терпения - и можно будет превращать в золото все что угодно. Он ведь читал жизнеописания тех, кому это удалось: Гельвеция, Элиаса, Фульканелли, Гебеpa, - и истории эти приводили его в восторг. Всем этим людям удалось до конца пройти Своей Стезей. Они странствовали по свету, встречались с учеными мудрецами, творили чудеса, чтобы убедить сомневающихся, владели Философским Камнем и Эликсиром Бессмертия.
Однако когда Сантьяго попытался по книгам понять, что же такое Великое Творение, то стал в тупик - там были только странные рисунки, зашифрованные наставления и непонятные тексты.


- Почему они так замысловато пишут? - спросил он однажды вечером у англичанина, который явно досадовал на то, что лишился своих книг.
- Потому что понимать их дано лишь тем, кто сознает ответственность этого, - отвечал англичанин. - Представь, что начнется, если все кому не лень начнут превращать свинец в золото. Очень скоро оно потеряет всякую ценность. Только упорным и знающим откроется тайна Великого Творения. А я оказался посреди пустыни, чтобы встретить настоящего алхимика, который поможет мне расшифровать таинственные записи.
- А когда были написаны эти книги? - спросил он.
- Много веков назад.
- Много веков назад еще не было типографского станка, - возразил Сантьяго. - И все равно алхимией способен овладеть далеко не каждый. Почему же это написано таким таинственным языком и рисунки такие загадочные?
Англичанин ничего не ответил. Лишь потом, помолчав немного, сказал, что уже несколько дней внимательно присматривается к каравану, но ничего нового не заметил. Вот только о войне племен поговаривать путешественники стали все чаще.


И в один прекрасный день Сантьяго вернул англичанину его книги.
- Ну, и что же ты там понял? - с надеждой спросил тот: ему хотелось поговорить с кем-нибудь понимающим, чтобы отвлечься от тревожных мыслей.
- Понял я, что у мира есть душа, и тот, кто постигнет эту душу, поймет и язык всего сущего. Еще понял, что многие алхимики нашли Свою Стезю и открыли Душу Мира, Философский Камень и Эликсир Бессмертия, - сказал юноша, а про себя добавил: 'А самое главное - я понял, что все это так просто, что уместится на грани изумруда'.
Англичанин почувствовал разочарование. Ни то, что он так долго учился, ни магические символы, ни мудреные слова, ни реторты и колбы - ничего не произвело впечатления на Сантьяго. 'Он слишком примитивен, чтобы понять это", - подумал англичанин. Он собрал свои книги и снова засунул их в чемоданы, навьюченные на верблюда.
- Изучай свой караван, - сказал он. - Мне от него было так же мало проку, как тебе - от моих книг.
И Сантьяго снова принялся внимать безмолвию пустыни и глядеть, как вздымают песок ноги верблюдов. 'У каждого свой способ учения, - подумал он. - Ему не годится мой, а мне - его. Но мы оба отыскиваем Свою Стезю, и я его за это уважаю".


Караван шел теперь и по ночам. Время от времени появлялись бедуины, что-то сообщали Вожатому. Погонщик верблюдов, подружившийся с Сантьяго, объяснил, что война между племенами все-таки началась. Большим везением будет, если караван сумеет добраться до оазиса.
Верблюды и лошади выбивались из сил, люди становились все молчаливее, и в ночной тишине даже конское ржание или фырканье верблюда, которые раньше были просто ржанием или фырканьем, теперь внушали всем страх, потому что могли означать приближение врага.
Погонщика, впрочем, близкая опасность не пугала.
- Я жив, - объяснял он Сантьяго однажды ночью, когда не светила луна и не разводили костров. - Вот я ем сейчас финики и ничем другим, значит, не занят. Когда еду - еду и ничего другого не делаю. Если придется сражаться, то день этот будет так же хорош для смерти, как и всякий другой. Ибо живу я не в прошлом и не в будущем, а сейчас, и только настоящая минута меня интересует. Если бы ты всегда мог оставаться в настоящем, то был бы счастливейшим из смертных. Ты бы понял тогда, что пустыня не безжизненна, что на небе светят звезды и что воины сражаются, потому что этого требует их принадлежность к роду человеческому. Жизнь стала бы тогда вечным и нескончаемым праздником, ибо в ней не было бы ничего, кроме настоящего момента.
Спустя двое суток, когда путники укладывались на ночлег, Сантьяго взглянул на звезду, указывавшую им путь к оазису. Ему показалось, что линия горизонта стала ниже: в небе над пустыней сияли сотни звезд.
- Это и есть оазис, - сказал погонщик.
- Так почему же мы не идем туда?
- Потому что нам надо поспать.


Сантьяго открыл глаза, когда солнце начало вставать из-за горизонта. А там, где ночью сверкали звезды, тянулась вдоль пустыни бесконечная цепь тамариндов.
- Мы дошли! - воскликнул англичанин, который тоже только что проснулся.
Сантьяго промолчал. Он научился этому у пустыни, и теперь ему достаточно было просто смотреть на деревья. До пирамид было еще далеко. Когда-нибудь и это утро станет для него всего лишь воспоминанием. Но сейчас он жил настоящей минутой и радовался ей, как советовал погонщик, и пытался связать ее с воспоминаниями о прошлом и с мечтами о будущем. Да, когда-нибудь эти тысячи тамариндов превратятся в воспоминание, но в этот миг они означали прохладу, воду и безопасность. И так же, как крик верблюда в ночи мог означать приближение врага, цепочка тамариндов возвещала чудо избавления.
'Мир говорит на многих языках", - подумал Сантьяго.


'Когда время летит быстрее, караваны тоже прибавляют шагу", - подумал Алхимик, глядя, как входят в оазис сотни людей и животных. Слышались крики жителей и вновь прибывших, пыль стояла столбом, застилая солнце, прыгали и визжали дети, рассматривая чужаков. Алхимик понимал, что вожди племени приблизились к вожатому и завели с ним долгий разговор.
Однако все это его не интересовало. Много людей приходили и уходили, а оазис и пустыня пребывали вечными и неизменными. Он видел, как ноги царей и нищих ступали по этому песку, который, хоть и менял все время по воле ветра свою форму, тоже оставался прежним - таким, каким с детства помнил его Алхимик. И все-таки ему передавалась радость, возникающая в душе каждого путешественника при виде того, как на смену синему небу и желтому песку появляются перед глазами зеленые кроны тамариндов. 'Быть может, Бог и сотворил пустыню для того, чтобы человек улыбался деревьям", - подумал он.
А потом решил сосредоточиться на вещах более практических. Он знал - знаки подсказали ему, - что с этим караваном прибудет человек, которому следует передать часть своих тайных знаний. Алхимик, хоть и не был знаком с этим человеком, был уверен, что опытным взглядом сумеет выделить его из толпы, и надеялся, что тот будет не хуже, чем его предшественник.
'Непонятно только, почему все, что я знаю, надо прошептать ему на ухо", - думал Алхимик. Вовсе не потому, что это тайны, ибо Бог щедро являет их всем своим чадам.
Алхимик находил этому одно объяснение: то, что подлежало передаче, есть плод Чистой Жизни, которую трудно запечатлеть в словах или рисунках. Потому что люди имеют склонность, увлекаясь словами и рисунками, забывать в конце концов Всеобщий Язык.


Новоприбывших немедля привели к местным вождям. Сантьяго глазам своим не верил: оазис оказался вовсе не колодцем с двумя-тремя пальмами, как написано в книжках по истории, - он был гораздо больше иных испанских деревень. И колодцев там было три сотни, а пальм - пятьдесят тысяч, а между ними стояли бесчисленные разноцветные шатры.
- 'Тысяча и одна ночь", - сказал англичанин, которому не терпелось поскорее встретиться с Алхимиком.
Их тотчас окружили дети, с любопытством глазевшие на лошадей, верблюдов и людей. Мужчины расспрашивали, случалось ли путникам видеть бои, а женщины хотели знать, какие ткани и самоцветы привезли с собой купцы. Безмолвие пустыни воспринималось теперь как далекий сон - стоял неумолчный говор, слышался смех и крики, и казалось, что путники были раньше бесплотными духами, а теперь вновь становятся людьми из мяса и костей. Они были довольны и счастливы.
Погонщик объяснил Сантьяго, что оазисы всегда считались как бы ничейной землей, потому что населяли их в основном женщины и дети. Считалось, что они не за тех и не за этих, и воины сражались между собой в песках пустыни, оставляя оазисы как убежище.
Вожатый не без труда собрал всех и объявил, что караван останется в оазисе до тех пор, пока не стихнет межплеменная рознь. Путники найдут приют в шатрах местных жителей, которые окажут им гостеприимство, как велит Закон. После чего он попросил всех, у кого есть оружие, сдать его. Исключением не стали и те, кто охранял караван по ночам.
- Таковы правила войны, - объяснил он. - Оазис не может принимать солдат или воинов.
Сантьяго очень удивился, когда англичанин вытащил из кармана хромированный револьвер и отдал его сборщику.
- Зачем тебе револьвер? - спросил юноша.
- Чтобы научиться доверять людям, - ответил англичанин: он был очень доволен тем, что совсем скоро отыщет то, за чем пустился в путь.
А Сантьяго продолжал размышлять о своем сокровище. Чем ближе он был к осуществлению своей мечты, тем больше трудностей оказывалось на его пути. То, что старый царь Мелхиседек называл 'новичкам везет", перестало действовать, а действовали, как он понимал, упорство и отвага человека, отыскивающего Свою Стезю. А потому он не мог ни торопиться, ни потерять терпение, иначе знаки, которые Господь расставил на его пути, могут так и остаться неувиденными.
'Господь расставил", - повторил он про себя, удивляясь этой мысли. До сих пор ему казалось, что эти знаки - часть мира, то же, что голод или жажда, поиски любви или работы. Он не думал, что это язык, на котором говорит с ним Бог, показывая, чего хочет от него.
'Не торопись, - сказал он себе. - Как говорил погонщик верблюдов, ешь в час еды, а придет час пути - отправляйся в путь".

В первый день все, включая англичанина, отсыпались с дороги. Сантьяго поместили в шатер с пятью другими юношами примерно его возраста. Все они были местные и потому очень хотели разузнать, как живут в больших городах.
Он уже успел рассказать им, как пас овец, и только собирался перейти к своей работе в лавке хрустальных изделий, как в шатер вошел англичанин.
- Все утро тебя ищу, - сказал он, вытаскивая Сантьяго наружу. - Ты мне нужен. Помоги мне найти Алхимика.
Двое суток они искали его поодиночке, полагая, что живет Алхимик не так, как другие, и очень вероятно, что в его шатре всегда топится очаг. Они бродили из конца в конец оазиса, покуда не поняли, что он гораздо больше, чем им казалось поначалу, - там было несколько сотен шатров.
- Целый день потеряли впустую, - сказал англичанин, присаживаясь возле одного из колодцев.
- Надо бы расспросить о нем, - сказал Сантьяго.
Однако англичанин колебался - ему не хотелось обнаруживать свое присутствие. Но в конце концов он согласился и попросил Сантьяго, который хорошо говорил по-арабски, навести справки об Алхимике. И юноша обратился к женщине, подошедшей к колодцу, чтобы наполнить водой бурдюк.
- Здравствуйте. Не знаете ли, где бы нам найти Алхимика? - спросил он.
Женщина ответила, что никогда не слышала о таком, и тотчас ушла. Правда, перед этим предупредила Сантьяго, что он должен уважать обычай и не обращаться к замужним женщинам, одетым в черное.
Разочарованию англичанина не было предела. Проделать такой путь - и все впустую! Юноша тоже был огорчен за него - ведь и его спутник искал Свою Стезю. А в этом случае, по словам Мелхиседека, Вселенная приходит на помощь человеку, делая все, чтобы он преуспел. Неужели старый царь ошибся?
- Я раньше никогда не слышал об алхимиках, - сказал он. - А то бы постарался тебе помочь.
Глаза англичанина сверкнули.
- Ну конечно! - вскричал он. - Здесь никто не знает о том, что он Алхимик! Надо спрашивать о человеке, который может вылечить любой недуг!
К колодцу подошли несколько женщин в черном, но Сантьяго, как ни просил его англичанин, не задал им вопроса. Но вот наконец появился и мужчина.
- Вы не знаете здесь человека, который лечит все болезни? - спросил юноша.
- Все болезни лечит только Аллах, - отвечал тот, испуганно оглядев чужеземцев. - Вы ищете колдунов?
Он пробормотал несколько сур из Корана и пошел своей дорогой.
Через какое-то время появился другой; он был постарше, а в руке нес ведро. Сантьяго задал ему тот же вопрос.
- Зачем вам такие люди? - осведомился он.
- Мой друг проделал долгий путь, чтобы найти его.
- Если в нашем оазисе есть такой, он должен быть очень могущественным человеком, - подумав, сказал старик. - Даже вожди племени не могут увидеть его, когда пожелают. Они встречаются, когда этого хочет он. Переждите здесь войну, а потом уходите. Не надо вам вмешиваться в жизнь нашего оазиса, - и он ушел.
Однако англичанин, почуяв, что напал на след, очень обрадовался.
А к колодцу подошла, наконец, незамужняя женщина в черном, а девушка с кувшином на плече. На голове у нее было покрывало, но лицо открыто. Сантьяго решил расспросить у нее об Алхимике и подошел поближе.
И тут - словно бы время остановилось и Душа Мира явилась перед ним во всем своем могуществе. Взглянув в черные глаза этой девушки, на ее губы, словно не знавшие, что им сделать: оставаться ли сомкнутыми или дрогнуть в улыбке, - Сантьяго в один миг уразумел самую важную, самую мудреную часть того языка, на котором говорит мир и который все люди постигают сердцем. Она называется Любовь, она древнее, чем род человеческий, чем сама эта пустыня. И она своевольно проявляется, когда встречаются глазами мужчина и женщина - так произошло и сейчас, у этого колодца. Губы девушки решили наконец улыбнуться, и это был знак, тот самый знак, которого Сантьяго, сам того не зная, ждал так долго, который искал у своих овец и в книгах, в хрустале и в безмолвии пустыни.
Это был чистый и внятный язык, не нуждавшийся в переводе и объяснениях, как не нуждается в них Вселенная, свершающая свой путь в бесконечности. Сантьяго же в ту минуту понял только, что стоит перед своей суженой, и та без слов тоже должна понять это. Он был уверен в этом со всей непреложностью - больше, чем в том, что он сын своих родителей, хотя родители наверняка сказали бы, что надо сначала влюбиться, посвататься, узнать человека как следует, скопить денег, а уж потом жениться. Но тот, кто дает такой совет, не владел Всеобщим Языком, ибо, когда погрузишься в него, становится ясно: посреди ли пустыни или в большом городе - всегда один человек ждет и ищет другого. И когда пути этих двоих сходятся, когда глаза их встречаются, и прошлое и будущее теряют всякое значение, а существует лишь одна эта минута и невероятная уверенность в том, что все на свете написано одной и той же рукой. Рука эта пробуждает в душе любовь и отыскивает душу-близнеца для всякого, кто работает, отдыхает или ищет сокровища. А иначе в мечтах, которыми обуреваем род людской, не было бы ни малейшего смысла.
'Мактуб", - подумал юноша.

Англичанин вскочил с места и потряс Сантьяго за плечо:
- Ну, спроси же ее!
Сантьяго приблизился к девушке. Она с улыбкой обернулась к нему, и он улыбнулся в ответ.
- Как тебя зовут? - спросил он.
- Фатима, - потупившись, отвечала она.
- В тех краях, откуда я родом, многие женщины тоже носят такое имя.
- Так звали дочь Пророка, - отвечала Фатима. - Наши воины принесли это имя в дальние земли.
В словах этой хрупкой и изящной девушки звучала гордость. Англичанин нетерпеливо подталкивал Сантьяго, и тот спросил, не знает ли она человека, исцеляющего все болезни.
- Он владеет всеми тайнами мира. Он разговаривает с джиннами пустыни.
Джинн - это демон. Девушка показала на юг - в той стороне и жил человек, которого они искали. Потом набрала воды в свой кувшин и ушла.
Англичанин отправился искать Алхимика. А Сантьяго еще долго сидел у колодца и думал, что когда-то, еще на родине, восточный ветер донес до него благоухание этой женщины, что он любил ее, еще не подозревая о ее существовании, и что эта любовь стоит, пожалуй, всех сокровищ земных.


На следующий день он опять пришел к колодцу и стал поджидать девушку. Однако, к своему удивлению, обнаружил там англичанина, который впервые оглядывал пустыню.
- Я ждал весь вечер, дотемна, - сказал тот. - Когда зажглись первые звезды, появился и он. Я рассказал ему о том, что ищу. А он спросил, удавалось ли мне уже превращать свинец в золото. Я ответил, что этому-то и желаю научиться. Он велел мне пробовать снова. Так и сказал: 'Иди и пробуй".
Сантьяго притих. Для того ли англичанин столько странствовал по свету, чтобы услышать то, что знал и так? И тут вспомнил, что сам отдал своих овец Мелхиседеку, получив взамен не больше.
- Ну так пробуй! - сказал он.
- Я и собираюсь. И начну прямо сейчас. Англичанин ушел, и вскоре появилась Фатима со своим кувшином.
- Хочу тебе кое-что сказать, - заговорил Сантьяго. - Дело очень простое. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я тебя люблю.
От неожиданности Фатима пролила воду.
- Я буду ждать тебя здесь. Я пересек пустыню в поисках сокровищ, которые находятся где-то у пирамид. Но тут началась эта война. Сначала я проклинал ее. А теперь благословляю, потому что она привела меня к тебе.
- Но война когда-нибудь кончится, - отвечала девушка.
Сантьяго оглядел финиковые пальмы. Он был когда-то пастухом, а в этом оазисе много овец. Фатима дороже всех сокровищ. Но девушка, словно прочитав его мысли, продолжала:
- Воины ищут сокровища. А женщины пустыни гордятся ими.
Потом доверху наполнила свой кувшин и ушла.

Сантьяго каждый день приходил к колодцу. Он уже рассказал Фатиме, как пас овец, как повстречал Мелхиседека, как торговал хрусталем. Постепенно они подружились. За исключением тех пятнадцати минут, что юноша проводил с нею, день для него тянулся нескончаемо долго.
Когда истек месяц. Вожатый созвал всех путешественников.
- Неизвестно, когда кончится война, - сказал он. - Продолжать путь мы не можем. А бои будут идти еще долго, затянутся на годы. В каждом из враждующих племен есть отважные и сильные воины, каждое дорожит своей честью и не уклоняется от боя. Тут воюют не хорошие с плохими, тут бьются за власть, а такие войны, однажды начавшись, долго не кончаются, ибо Аллах и за тех, и за других.
Люди разошлись. Сантьяго, увидевшись с Фатимой, передал ей слова Вожатого.
- Уже на второй день после нашей встречи, - сказала она, - ты объяснился мне в любви. А потом рассказал о стольких прекрасных вещах - таких, как Всеобщий Язык и Душа Мира, - что я постепенно становлюсь частью тебя.
Сантьяго слушал ее голос, и он казался ему прекрасней, чем шелест ветра в кронах тамариндов.
- Я уже давно поджидаю тебя у этого колодца. Я забыла о своем прошлом, о наших обычаях, о том, как, по мнению мужчин нашего племени, должно вести себя девушке. С самого раннего детства я мечтала, что пустыня преподнесет мне подарок, какого в жизни еще не бывало. И вот я получила его - это ты.
Сантьяго хотел взять ее за руку, но Фатима продолжала крепко сжимать кувшин.
- Ты говорил мне о своих снах, о старом царе Мелхиседеке, о сокровищах. О знаках. И теперь я ничего не боюсь, потому что именно они дали мне тебя. А я - часть твоей мечты, твоей Стези, как ты ее называешь.
И потому я хочу, чтобы ты не останавливался, а продолжал искать то, что ищешь. Если тебе придется ждать, когда кончится война, нестрашно. Но если придется уйти раньше, ступай на поиски Своей Стези. Ветер изменяет форму песчаных барханов, но пустыня остается прежней. И прежней останется наша любовь.
Мактуб. Если я - часть твоей Стези, когда-нибудь ты вернешься ко мне.

Сантьяго огорчил этот разговор. Юноша шел, припоминая, каких трудов стоило многим его знакомым пастухам убедить жен, что они не могут обойтись без далеких пастбищ. Любовь требует, чтобы ты был рядом с той, кого любишь.
На следующий день он рассказал об этом Фатиме.
- Пустыня уводит наших мужчин и не всегда возвращает, - отвечала она. - И мы к этому привыкли. Все это время они с нами: они облака, не дарующие дождя, животные, прячущиеся меж камней, вода, которую, как милость, исторгает земля. Мало-помалу они становятся частью всего этого и вливаются в Душу Мира.
Кое-кто возвращается. И тогда праздник у всех наших женщин, потому что мужья, которых они ждут, тоже когда-нибудь придут домой. Раньше я глядела на этих женщин с завистью. Теперь и мне будет кого ждать.
Я женщина пустыни и горжусь этим. Я хочу, чтобы и мой муж был волен, как ветер, гоняющий песок. Я хочу, чтобы и он был неотделим от облаков, зверей и воды.

Сантьяго отправился на поиски англичанина. Он хотел рассказать ему о Фатиме, и удивился, увидев, что тот поставил рядом со своим шатром очаг, а на него стеклянный сосуд. Англичанин совал в печь хворост, поддерживая огонь, и поглядывал на пустыню. В глазах его появился блеск, какого не было в те дни, когда он не отрывался от книги.
- Это первая стадия работы, - объяснил он Сантьяго. - Надо отделить нечистую серу. Главное - нельзя бояться, что ничего не выйдет. Я вот боялся и до сегодняшнего дня не мог приняться за Великое Творение. Еще десять лет назад можно было сделать то, что я делаю сейчас. Счастье еще, что я ждал десять лет, а не двадцать.
И он продолжал совать в печь хворост и поглядывать на пустыню. Сантьяго сидел с ним рядом до тех пор, пока лучи закатного солнца не окрасили песок в розоватый цвет. Тут он испытал нестерпимое желание уйти туда, в пустыню: пусть-ка ее безмолвие попробует ответить на его вопросы.
Он долго брел куда глаза глядят, оборачиваясь время от времени на финиковые пальмы, чтобы не терять из виду оазис. Он слышал голос ветра, ощущал под ногой камни. Иногда видел раковину - когда-то в незапамятные времена на месте этой пустыни было море. Потом присел на камень и как зачарованный устремил взгляд на горизонт. Он не представлял себе любовь без обладания, но Фатима родилась в пустыне, и если что-то и может научить его этому, то лишь пустыня.

Так сидел он, ни о чем не думая, пока не ощутил какое-то дуновение над головой. Он вскинул глаза к небу и увидел в вышине двух ястребов.
Сантьяго долго следил за ними, за тем, какие прихотливые узоры вычерчивают они в небе. Ястребы, казалось, парят без смысла и цели, но юноша ощущал в их полете какое-то значение, только не смог бы назвать, какое. Он решил провожать глазами каждое их движение - может быть, тогда станет ему внятен их язык. Может быть, тогда пустыня объяснит ему, что такое любовь без обладания.
Внезапно его стало клонить в сон. Сердце противилось этому, будто говоря: 'Ты близок к постижению Всеобщего Языка, а в этом краю все, даже полет ястребов в небе, исполнено смысла". Сантьяго мысленно поблагодарил судьбу за то, что полон любви. 'Когда любишь, все еще больше обретает смысл", - подумал он.
В эту минуту один ястреб круто спикировал на другого, и тотчас глазам юноши предстало видение: воины с обнаженными саблями входят в оазис. Оно мелькнуло и исчезло, оставив тревогу и волнение. Он много слышал о миражах и сам несколько раз видел, как человеческие желания обретают плоть в песках пустыни. Но ему вовсе не хотелось, чтобы в оазис ворвалось войско.
Сантьяго попытался было выбросить эти мысли из головы и вернуться к созерцанию розовеющих песков и камней. Но что-то мешало ему сосредоточиться, и сердце продолжало томиться тревогой.
'Всегда следуй знакам", - наставлял его царь Мелхиседек. Юноша подумал о Фатиме. Вспомнил о том, что видел, и почувствовал: что-то должно произойти.
С трудом вышел он из оцепенения. Поднялся и двинулся обратно, по направлению к финиковым пальмам. Еще раз мир показал ему, что говорит на многих языках: теперь уже не пустыня, а оазис сулил опасность.

Погонщик верблюдов сидел, прислонясь спиной к стволу пальмы, и тоже глядел на запад. В эту минуту из-за бархана появился Сантьяго.
- Приближается войско, - сказал он. - Мне было видение.
- Пустыня любит насылать миражи, - отвечал тот.
Но юноша рассказал ему о ястребах, о том, как он следил за их полетом и вдруг погрузился в Душу Мира.
Погонщик не удивился - он понял, о чем говорил юноша. Он знал, что любая вещь на поверхности земли способна рассказать историю всей земли. Открой на любой странице книгу, погляди на руки человека, стасуй колоду карт, проследи полет ястреба в небе - непременно отыщешь связь с тем, чем живешь в эту минуту. И дело тут не столько в самих вещах, сколько в том, что люди, глядя на них, открывают для себя способ проникнуть в Душу Мира.
В пустыне много людей, которые зарабатывали на жизнь благодаря своему умению легко постигать Душу Мира. Их боятся женщины и старики, а называются они Прорицатели. Воины редко обращаются к ним, потому что трудно идти в битву, зная, что тебя там убьют. Они предпочитают неизвестность и те ощущения, которые дарует человеку битва. Будущее написано рукой Всевышнего, и, что бы ни значилось на этих скрижалях, оно всегда на благо человека. Воины живут лишь настоящим, ибо оно полно неожиданностей, а потому надо обращать внимание на тысячу разных разностей: с какой стороны заносится над твоей головой сабля врага, как скачет его конь, как ты должен отразить удар, если хочешь сохранить жизнь.
Но погонщик не был воином и потому уже много раз справлялся у прорицателей: одни угадывали безошибочно, у других это не получалось. И однажды самый старый из них (его-то больше всех и боялись) спросил, для чего он хочет знать будущее.
- Чтобы знать, что надо делать, а что, если мне не по душе, изменять.
- Но тогда это уже не будет твоим будущим.
- В таком случае для того, чтобы успеть приготовиться к грядущему.
- Если произойдет что-нибудь хорошее, это будет приятной неожиданностью. А если плохое - ты почувствуешь это задолго до того, как оно случится.
- Я хочу знать, что со мной будет, потому что я человек, - сказал на это погонщик. - А люди зависят от своего будущего.
Прорицатель довольно долго молчал. Он предсказывал судьбу по прутикам - бросал их наземь и смотрел, как они лягут. В тот день он решил не гадать. Завернул их в платок и спрятал в карман.
- Я зарабатываю себе на хлеб, рассказывая людям, что их ждет, - ответил он наконец. - Я знаю, как бросить прутики, чтобы с их помощью проникнуть в то пространство, где все про всех написано. А уж оказавшись там, я читаю прошлое, открываю то, что уже было забыто, и распознаю знаки настоящего.
Будущее я не читаю, я его отгадываю, ибо оно принадлежит Богу, и он лишь в исключительных обстоятельствах приподнимает над ним завесу. Как мне это удается? По знакам настоящего. Именно в нем, в настоящем, весь секрет. Уделишь ему должное внимание - сможешь улучшить его. А улучшишь нынешнее свое положение - сделаешь благоприятным и грядущее. Не заботься о будущем, живи настоящим, и пусть каждый твой день проходит так, как заповедано Законом. Верь, что Всевышний заботится о своих детях. Каждый день несет в себе частицу вечности.
Погонщик захотел тогда узнать, что же это за исключительные обстоятельства, при которых Господь позволяет узнавать будущее.
- Он сам тогда показывает его. Это происходит очень редко и по одной-единственной причине: если предначертанное должно быть изменено.

'Этому юноше Всевышний приоткрыл грядущее, - думал сейчас погонщик. - Он избрал его своим орудием".
- Ступай к вождям, - велел он Сантьяго. - Расскажи им о том, что к нам приближается войско.
- Они поднимут меня на смех.
- Нет. Это люди пустыни, а значит, они привыкли не оставлять без внимания знаки и приметы.
- Тогда они и сами должны все знать.
- Они не заботятся об этом, ибо верят, что если им по воле Аллаха нужно будет что-то узнать, кто-нибудь придет и расскажет. Так уже много раз бывало раньше. А теперь этим 'кем-то" станешь ты.
Сантьяго подумал о Фатиме и решился предстать перед вождями племен, населявших оазис.


- Пропусти меня к вождям, - сказал он часовому, стоявшему у входа в огромный белый шатер. - В пустыне я видел знаки.
Воин молча вошел в шатер и оставался там довольно долго. Потом появился в сопровождении молодого араба в белом с золотом бурнусе. Сантьяго рассказал ему о своем видении. Тот попросил подождать и снова скрылся внутри.
Спустилась ночь. Входили и выходили арабы и чужеземные купцы. Вскоре погасли костры, и оазис постепенно сделался безмолвен, как пустыня. Лишь в большом шатре горел свет. Все это время Сантьяго думал о Фатиме, хотя смысл давешнего разговора с нею оставался темен для него.
Наконец после долгого ожидания его впустили в шатер.
То, что он там увидел, ошеломило его. Он и подумать не мог, что посреди пустыни может быть такое. Нога утопала в великолепных коврах, сверху свисали желтые металлические светильники с зажженными свечами. Вожди племен полукругом сидели в глубине на шелковых, богато вышитых подушках. На серебряных подносах слуги разносили сласти и чай. Другие следили за тем, чтобы не гасли наргиле, и в воздухе витал тонкий аромат табачного дыма.
Перед Сантьяго было восемь человек, но он сразу понял, что главный - это сидевший посередине араб в белом, затканном золотом бурнусе. Рядом сидел тот молодой человек, что выходил к нему из шатра.
- Кто тот чужестранец, который толкует о знаках? - спросил один из вождей.
- Это я, - отвечал Сантьяго и сообщил обо всем, что видел.
- Почему же пустыня решила рассказать обо всем чужаку, если знает, что еще наши прадеды жили здесь? - спросил другой вождь.
- Потому что мои глаза еще не привыкли к пустыне и видят то, чего уже не замечают глаза местных, - сказал Сантьяго, а про себя добавил: 'И потому что мне открыта Душа Мира". Вслух он этого не произнес - арабы не верят в такие вещи.
- Оазис - ничейная земля. Никто не осмелится вторгнуться сюда, - воскликнул третий вождь.
- Я говорю лишь о том, что видел сам. Не верите - не надо.
В шатре повисла напряженная тишина, а потом вожди с жаром заспорили между собой. Они говорили на наречии, которого Сантьяго не понимал, но, когда он сделал движение к выходу, стражник удержал его. Юноше стало страшно. Знаки указывали на опасность, и он пожалел, что разоткровенничался с погонщиком.
Но вот старик, сидевший в центре, чуть заметно улыбнулся, и Сантьяго сразу успокоился. До сих пор он не проронил ни слова и не принимал участия в споре. Но юноша, которому был внятен Язык Мира, чувствовал, как от приближения войны сотрясается шатер, и понял, что поступил правильно, явившись сюда.
Все смолкли и внимательно выслушали старика. А тот обернулся к Сантьяго, и на этот раз на лице его юноша заметил отчужденно-холодное выражение.
- Две тысячи лет назад далеко-далеко отсюда бросили в колодец, а потом продали в рабство человека, который верил в сны, - заговорил старик. - Наши купцы привезли его в Египет. Все мы знаем, что тот, кто верит в сны, умеет и толковать их.
'Хоть и не всегда может воплощать их в явь", - подумал Сантьяго, припомнив старую цыганку.
- Тот человек, сумев растолковать фараону его сон о семи коровах тощих и семи тучных, избавил Египет от голода. Имя его было Иосиф. Он тоже был чужеземцем, как и ты, и лет ему было примерно столько же, сколько тебе.
Он помолчал. Глаза его были по-прежнему холодны.
- Мы всегда следуем Обычаю. Обычай спас Египет от голода, сделал его народ самым богатым из всех. Обычай учит, как должно пересекать пустыню и выдавать замуж наших дочерей. Обычай гласит, что оазис - ничейная земля, ибо обе воюющие стороны нуждаются в нем и погибнут без него.
Никто не произносил ни слова.
- Но Обычай велит нам также верить посланиям пустыни. Всему, что мы знаем, научила нас пустыня.
По его знаку все арабы поднялись. Совет был окончен. Наргиле погасли, стража вытянулась. Сантьяго собрался было выйти, но старик заговорил снова:
- Завтра мы преступим закон, по которому никто не имеет права носить в оазисе оружие. Целый день мы будем поджидать врага, а когда солнце сядет, мои воины вновь сдадут мне оружие. За каждых десятерых убитых врагов ты получишь по золотой монете. Но оружие, раз взятое в руки, нельзя просто так положить на место - оно должно вкусить крови врага. Оно капризно, как пустыня, и в следующий раз может отказаться разить. Если нашему оружию не найдется завтра никакого иного дела, то уж, по крайней мере, мы его обратим против тебя.


Оазис был освещен только луной. Сантьяго до его шатра было ходу минут двадцать, и он зашагал к себе.
Недавние слова вождя напугали его. Он проник в Душу Мира, и ценой за то, чтобы поверить в это, могла быть его жизнь. Не слишком ли дорого? Но он сам решился на такие ставки, когда продал своих овец, чтобы следовать Своей Стезей. А, как говорил погонщик, двум смертям не бывать... Не все ли равно: завтра это произойдет или в любой другой день? Всякий день годится, чтобы быть прожитым или стать последним. Все зависит от слова 'Мактуб".
Сантьяго шел молча. Он не раскаивался и ни о чем не жалел. Если завтра он умрет, значит Бог не хочет изменять будущее. Но он умрет, уже успев одолеть пролив, поработать в лавке, пересечь пустыню, узнать ее безмолвие и глаза Фатимы. Ни один день его с тех самых пор, как он ушел из дому, не пропал впустую. И если завтра глаза его закроются навеки, то они все же успели увидеть много больше, чем глаза других пастухов. Сантьяго гордился этим.
Внезапно он услышал грохот, и шквальным порывом неведомого ветра его швырнуло наземь. Облако пыли закрыло луну. Перед собой юноша увидел огромного белого коня - он поднялся на дыбы и оглушительно ржал.
Когда пыль немного осела, Сантьяго обуял никогда еще доселе не испытанный ужас. На белом коне сидел всадник в тюрбане - весь в черном, с соколом на левом плече. Лицо его было закрыто так, что видны были только глаза. Если бы не исполинский рост, он походил бы на одного из тех бедуинов, которые встречали караван и рассказывали путникам, что делается в пустыне.
Лунный свет заиграл на изогнутом клинке - это всадник выхватил саблю, притороченную к седлу. Громовым голосом, которому, казалось, отозвались гулким эхом все пятьдесят тысяч пальм оазиса Эль-Фаюм, он вскричал:
- Кто осмелился узреть смысл в полете ястребов?
- Я, - ответил Сантьяго.
В эту минуту всадник показался ему необыкновенно похожим на изображение Святого Иакова, Победителя Мавров, верхом на белом коне, топчущем копытами неверных. В точности такой - только здесь все было наоборот.
- Я, - повторил он и опустил голову, готовясь принять разящий удар. - Много жизней будет спасено, ибо вы не приняли в расчет Душу Мира.
Но клинок отчего-то опускался медленно, покуда острие его не коснулось лба юноши. Выступила капелька крови.
Всадник был неподвижен. Сантьяго тоже замер. Он даже и не пробовал спастись бегством. Где-то в самой глубине его существа разливалась странная радость: он умрет во имя Своей Стези. И за Фатиму. Стало быть, знаки не обманули. Вот перед ним Враг, а потому смерть не страшит его, ибо Душа Мира существует и через мгновение он станет ее частью. А завтра та же участь постигнет и Врага.
Всадник между тем все не наносил удар.
- Зачем ты это сделал?
- Я всего лишь услышал и понял то, что поведали мне ястребы. Они хотели спасти оазис. Его защитники перебьют вас - их больше.
Острие по-прежнему лишь касалось его лба.
- Кто ты такой, что вмешиваешься в предначертания Аллаха?
- Аллах сотворил не только войско, но и птиц. Аллах открыл мне их язык. Все на свете написано одной рукой, - ответил юноша, припомнив слова погонщика.
Всадник наконец отвел саблю. Сантьяго перевел дух.
- Поосторожней с предсказаниями, - сказал всадник. - Никто не избегнет того, что предначертано.
- Я видел войско. Я не знаю, чем кончится сражение.
Всаднику понравился такой ответ, но он медлил спрятать саблю в ножны.
- А что здесь делает чужеземец?
- Я ищу Свою Стезю. Но тебе не понять, что это такое.
Всадник вложил саблю в ножны. Сокол у него на плече издал пронзительный крик. Напряжение, владевшее Сантьяго, стало ослабевать.
- Я хотел испытать твою отвагу. Ничего нет важнее для тех, кто ищет Язык Мира.
Юноша удивился. Всадник рассуждал о вещах, в которых мало кто смыслил.
- Кроме того, нельзя расслабляться ни на миг, даже когда одолел долгий путь, - продолжал тот. - И нужно любить пустыню, доверять же ей полностью нельзя. Ибо пустыня - это испытание для человека: стоит отвлечься хоть на миг - и ты погиб.
Его слова напомнили Сантьяго старого Мелхиседека.
- Если к тому времени, когда придут воины, голова у тебя еще останется на плечах, разыщи меня, - сказал всадник.
В руке, которая совсем недавно сжимала рукоять сабли, теперь появилась плеть. Конь рванулся, снова взметнув тучу пыли из-под копыт.
- Где ты живешь? - крикнул Сантьяго вслед.
Всадник на скаку ткнул плетью в сторону юга.
Так юноша повстречал Алхимика.


На следующее утро под финиковыми пальмами оазиса Эль-Фаюм стояли две тысячи вооруженных людей. Солнце было еще низко, когда на горизонте показались пятьсот воинов. Всадники проникли в оазис с севера, делая вид, что пришли с миром, и пряча оружие под белыми бурнусами. Лишь когда они подошли вплотную к большому шатру вождей, в руках у них оказались ружья и кривые сабли. Но шатер был пуст.
Жители оазиса окружили всадников пустыни, и через полчаса на песке лежали четыреста девяносто девять трупов. Детей увели в пальмовую рощу, и они ничего не видели, как и женщины, которые оставались в шатрах, молясь за своих мужей. Если бы не распростертые тела погибших, оазис выглядел бы таким же, как всегда.
Уцелел только тот, кто командовал конницей, налетевшей на Эль-Фаюм. Его привели к вождям племен, и те спросили, почему он дерзнул нарушить Обычай. Он отвечал, что его воины, измучась многодневными боями, голодом и жаждой, решили захватить оазис и потом вновь начать войну.
Вождь сказал, что как ни сочувствует он воинам, но нарушать Обычай не вправе никто. В пустыне меняется под воздействием ветра только облик песчаных барханов, все же прочее пребывает неизменным.
Военачальника приговорили к позорной смерти: не удостоив ни пули, ни удара сабли, его повесили на засохшей финиковой пальме, и ветер из пустыни долго раскачивал его труп.
Вождь позвал чужестранца и вручил ему пятьдесят золотых монет. Потом снова рассказал историю Иосифа и попросил юношу стать своим Главным Советником.
 
Rambler's Top100 Армения Точка Ру - каталог армянских ресурсов в RuNet Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. Russian Network USA